Клинки не защитят его. Амулеты и талисманы не защитят его. Никакой круг людей не остановит того, кто пытается причинить ему вред. Только я могу помочь тебе!

«Порсенна сейчас ничем не может вам помочь. А что, по-вашему, я могу сделать?»

Она схватила меня за руку и потянула к узкому отверстию в шатре. Она всматривалась в толпу, нервно, словно птица, двигая головой. «Кто из них? Кто из них собирается убить Цезаря, Гордиан?»

"Я не знаю."

«Выйди к ним. Послушай, что они говорят. Посмотри им в глаза».

Я покачал головой. «Кэлпурния, я сделал всё, что мог. Не только для тебя, но и для Иеронима. Хотел бы я…»

«Тебя называют Искателем, не так ли? Или раньше называли. Потому что ты находишь истину».

Я вздохнул. «Иногда».

«Другие видят, но слепы, но когда ты видишь правду, ты её знаешь! Это твой дар. Истину можно найти. Вина уже написана на чьём-то лице. Иди. Наблюдай. Слушай».

Я глубоко вздохнул. «Пойду пройдусь сквозь толпу», — сказал я, отчасти потому, что теперь мне отчаянно хотелось сбежать от Кэлпурнии, но также и потому, что действительно оставался шанс, пусть и незначительный, увидеть или услышать что-то важное.

«Иди!» — сказала она. «Но вернись сюда до начала церемонии. Если что-то

. . . пойдет не так. . . Я хочу, чтобы ты был рядом со мной».

Я повернулся, чтобы уйти. Кальпурния поспешила через шатер к дяде Гнею, который только что вошёл. Он обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо. Дядя Гней крепко обнял её и коротко кивнул мне, словно отпуская и отправляя восвояси.

ХХ

Я оставил Рупу у входа в шатер, сказав ему ждать моего возвращения, а сам отправился общаться с высокопоставленными лицами. В своей лучшей тоге я не чувствовал себя совсем уж чужим среди своих.

Передний ряд скамей был зарезервирован для жрецов, камиллинов и других лиц, участвовавших в церемонии жертвоприношения и посвящения, а также для ближайших родственников диктатора. Большинство этих мест пустовали, поскольку их предполагаемые обитатели находились внутри шатра, что делало молодого Гая Октавия и его семью ещё более заметными. Октавий, облачённый в безупречные доспехи, не видевшие ни одного сражения, сидел рядом с матерью Атией по одну сторону от себя и сестрой Октавией по другую. Авл Гирций стоял над ним, возясь с ремнями нагрудника Октавия; что-то в их регулировке явно было не совсем так, как положено.

Октавий внезапно потерял терпение и махнул рукой Гирцию. Я чуть не рассмеялся, увидев его раздраженное выражение лица, но когда он взглянул на меня, в его злобном взгляде не осталось и следа мальчишеского. Я поспешил дальше.

Передние ряды скамей были зарезервированы для высших сановников, включая сенаторов. Я заметил, что Цицерону было отведено почётное место в проходе, а рядом с ним сидел Брут. Или, возможно, место было не таким уж и почётным, ведь за Брутом весь ряд был заполнен галльскими сенаторами. Шумные новички громко переговаривались между собой на диалекте, в котором их родной язык смешивался с латынью. Мне показалось, что Цицерон и Брут демонстративно старались не обращать внимания на своих новых коллег, даже когда сосед Брута не раз толкал его.

Цицерон увидел меня и небрежно улыбнулся, а затем перевел взгляд на фигуру позади меня. Я обернулся и увидел драматурга Лаберия.

«Ищешь место, Лаберий?» — спросил Цицерон.

Драматург пожал плечами. «Не в этом ряду, сенатор. Боюсь, для таких скромных людей, как я, это будет нечто более позднее».

«Я был бы рад, если бы вы присоединились к нашим рядам, если бы нам не было так тесно! » Цицерон повысил голос и искоса взглянул на шумных, здоровенных галлов, никто из которых не обратил внимания на его сарказм.

Лаберий улыбнулся. «Я удивлен, что именно тебя из всех людей так сильно зажали

— Вам так хорошо удаётся занять место, сенатор. — Брут рассмеялся и прикрыл рот рукой. Лицо Цицерона вытянулось. Это был укол, направленный на его неблаговидные попытки угодить обеим сторонам в гражданской войне.

Лаберий выглядел довольным собой, затем заметил кого-то в секции, отведённой для богатых. «Вы все должны извинить меня, я пойду засвидетельствую почтение Публилию Сиру. Посмотрите на него, он якшается с миллионерами! Как будто собирается в ближайшее время вступить в их ряды. Неужели вы думаете, что диктатор уже пообещал ему главный приз, ещё до того, как мы сыграли пьесы? Что ж, Свиному Брюху пока не стоит считать свой миллион сестерциев!»

Лабериус удалился.

Я собирался что-то сказать двум сенаторам, но понял, что они не обращают на меня внимания. «О чём, чёрт возьми, они там болтают ?» — пробормотал Брут, обращаясь к Цицерону и имея в виду галлов.

«Как ни трудно понимать их неотёсанный диалект, — пробормотал Цицерон себе под нос, — кажется, я слышал, как один из них сказал что-то вроде: „Он пощадил египетскую принцессу и пощадил маленького царя Юбу — можно подумать, он пощадил и Верцингеторикса!“ Но я не понял, шутил он или нет». Он простонал. «Геркулес, дай мне сил. Чем скорее это кончится, тем скорее я смогу вернуться в объятия моей дорогой Публилии».