«Это ради Мето?»

«Поскольку Метон не может быть здесь, да, я воздам почести отцу и семье Метона вместо него. Но ты, Гордиан, заслужил место за свои заслуги, хотя бы на завтрашнем египетском триумфе. В конце концов, ты был там, в Александрии. Ты

«Стали свидетелями становления истории. Теперь вы можете стать свидетелями праздника».

Я начал возражать, но Цезарь жестом заставил меня замолчать. «Нет, не благодари! Ты заслужил эту милость, Гордиан. Это меньшее, что я могу сделать». Он встал и поправил тогу. «Я хотел спросить: удалось ли тебе самостоятельно найти хорошие места на Галльском триумфе?»

«На самом деле, да. У храма Фортуны Лукулла есть небольшой выступ, с которого открывается хороший вид на маршрут».

«А, да». Он кивнул, и его лицо вытянулось. «Если вы были в Храме Фортуны, то наверняка видели… неожиданное прерывание».

«Когда сломалась ось колесницы? Да. Но, по-моему, ты отлично с этим справился. Этот эпизод немного отвлек от всей этой помпезной формальности. Твои солдаты, должно быть, очень тебя любят, раз думают, что могут так безжалостно над тобой издеваться».

«Да», — сказал он довольно холодно. «Забавно, что ось сломалась.

Когда мы позже осмотрели его, то показалось, что кто-то его кто-то подделал».

«Подделаны?»

«Намеренно сломал его. Мне показалось, что дерево частично распилили. Но было невозможно сказать наверняка, так как дерево раскололось».

«Саботаж? Но кто мог такое сделать?»

Он покачал головой. «В конце концов, это, наверное, был просто несчастный случай. А теперь мне действительно пора идти. Кэлпурния особенно волнуется, если меня нет дома после наступления темноты».

Я проводил его через дом и в прихожую, где всё ещё собиралась семья, отложив свои обычные дела на время пребывания диктатора. Диана подтолкнула Дава, который подтолкнул Мопса, а тот пнул младшего брата. Андрокл бросился открывать дверь, а Цезарь, думая о другом, удалился, не сказав ни слова.

Семья собралась вокруг меня. Пока они засыпали меня вопросами, я разглядывал жетон на ладони. Я бы предпочёл остаться дома на следующий день, избежав египетского триумфа, но теперь, когда сам Цезарь постарался вручить мне этот дар, я не мог отсутствовать. Завтра мне предстояло прекрасно увидеть царевну Арсиною и её министра Ганимеда, совершающих свой последний путь по этой земле.

XIII

Бетесда была очень довольна, когда я показала ей жетон, подаренный мне Цезарем, и объяснила, для чего он нужен. Подобные знаки внимания со стороны вышестоящего всегда, казалось, значили для неё гораздо больше, чем для меня, возможно, из-за её происхождения. Она родилась иностранкой и рабыней; теперь же она стала римской матроной и гордилась этим, несмотря на цепляние за некоторые иноземные обычаи.

Моё собственное отношение к элите и её благосклонности было более проблематичным. Хотя я родился римлянином, с ранних лет я понимал, что никогда не стану одним из так называемых нобилитас, «тех, кто известен» своими достижениями на государственной службе; я даже не ожидал, что меня допустят в дом таких людей. Теперь же, прослужив им всю жизнь, я всё ещё не был тем человеком, которого они с удовольствием приглашают на обед. Знатные семьи Рима немногочисленны, и они ревностно оберегают свои привилегии, хотя извне, обладающие исключительными способностями и амбициями, иногда могут пополнить их ряды; Цицерон был ярким примером такого «Нового человека», первым из рода Туллиев, избранным на государственную должность и вступившим на Путь Чести, стремясь стать консулом на год.

Многие из этих дворян, считавших меня едва ли достойным служить им и уж точно недостойным их дружбы, теперь мертвы, в то время как я, скромный гражданин без всяких почестей, всё ещё жив. Что значил для тех аристократов, что они выжили, Путь Чести или само дворянство, когда один человек прочно занял вершину власти?

И что значил для меня этот знак благосклонности диктатора? Я размышлял над этим вопросом, разглядывая маленький кусочек резной кости в руке при мягком утреннем свете в прихожей. Я уже был в тоге, с простым завтраком из манной крупы и тушеных фруктов в желудке. Менения только что приехала с близнецами. Бетесда настояла, чтобы семья отправилась пораньше, чтобы занять наши места, хотя я и пытался объяснить ей, что весь смысл обладания таким знаком – в том, чтобы мы могли приходить, когда захотим, поскольку места забронированы для нас. Думаю, она хотела, чтобы мы сели пораньше, чтобы нас было видно прибывающей толпе, устроившись на нашем привилегированном месте.

В окружении семьи, включая Мопса и Андрокла («Они понадобятся нам, чтобы принести еду и питье», – настаивала Бетесда), я отправился в путь, спустившись с Палатина прямо к Форуму, который уже был переполнен, чем я ожидал в столь ранний час. Трибуны с нашими местами располагались в конце маршрута, лицом к подножию Капитолийского холма, и были достаточно высокими, чтобы открывался панорамный вид. Прямо напротив нас находилась самая престижная из зрительских трибун, на которой для удобства важных сановников были возведены занавешенные ложи с роскошной обстановкой. Эти места всё ещё были пусты.

За ложами сановников и между ними я отчётливо видел тропу, ведущую вверх по склону Капитолия к Карцеру. Позже, если бы я захотел, я, вероятно, смог бы увидеть, как Арсиною и Ганимеда ведут к самым дверям темницы, за которой им предстояло встретить свою смерть в яме Туллиана.

Пока мы ждали начала процессии, я размышлял о словах Цезаря о несчастном случае во время Галльского триумфа. Если кто-то намеренно перерезал ось его колесницы, подтвердил ли этот саботаж подозрения Кальпурнии о заговоре против Цезаря? Трудно было понять, как это произошло; вряд ли можно было рассчитывать на то, что такой несчастный случай причинит вред Цезарю, не говоря уже о его смерти. Возможно, это было задумано просто для того, чтобы поставить его в неловкое положение, но кем и с какой целью? Галлы-отступники в городе, возможно, хотели испортить его победу над Верцингеториксом, но как они могли получить доступ к священной колеснице? Ветераны Цезаря не стеснялись дразнить его непристойными стихами; возможно, кто-то из них осмелился перерезать ось, чтобы подшутить над ним?