— И каков же будет твой выбор?

Клод засмеялся немного нервным смехом и, обернувшись, проговорил:

— Разве здесь возможен выбор, Эдмон? Если он и есть, то Ида его не заслуживает. Наверное, мне и в самом деле лучше сойти с ума от всего этого.

— Не советую, — холодно заметил герцог Дюран. — Лечение расстройств разума меньше всего напоминает лечение.

— Отказываете мне даже в такой малости? — Клод усмехнулся и снова отвернулся к окну, разглядывая заброшенный сад.

— С твоей стороны будет совершенно не осмотрительно сойти с ума как раз тогда, когда мадемуазель де Лондор прониклась симпатией к твоей скромной персоне, — Эдмон повертел в пальцах маленький конверт. — Я надеюсь, ты хотя бы читал эти её маленькие послания?

Вопрос был задан более для того, чтобы перевести разговор в более спокойное русло. В том, что Клод читал эти письма, Дюран никогда не сомневался ни минуты. Более того, он был совершенно уверен, что он хранил их все, перевязав лентой, и всегда носил с собой, периодически перечитывая.

— Читал, — сдержанно кивнул Клод, и Эдмон усмехнулся, поняв, что угадал. — Но, к сожалению, не мог собраться с мыслями, чтобы хоть раз ответить. Надеюсь, мадемуазель Лондор простит меня за это.

— О, она отзывалась о тебе исключительно хорошо. Готов поспорить, что даже виконтесса Воле относится к ней с куда меньшей враждебностью, чем раньше, — ответил Эдмон, тоже подходя к окну и вглядываясь в сад, и, как бы, между прочим, добавил: — Тебе стоило бы привести в порядок этот чудесный уголок поместья. Бонны, кстати, устраивают вечер.

— Да, я получал приглашение, — Клод снова кивнул и, предупреждая следующую фразу своего друга, быстро произнес: — Да, я думал о том, чтобы появиться там, но теперь, после этого разговора с Идой, я сомневаюсь, что для нас обоих этот вечер может быть хоть сколько-нибудь приятным.

— Твоя кузина умна в достаточной степени, чтобы понять, что ты, со всеми твоими принципами и взглядами, не мог вести и чувствовать себя иначе, — сказал Дюран и, вздохнув, продолжил, добавляя голосу холодности: — Но если ты не захочешь появиться там добровольно, я обещаю, что приеду и лично привезу тебя туда. Тебе пора вернуться в общество. Твое дальнейшее отсутствие вряд ли будет восприниматься так спокойно.

— Выбора у меня опять нет, я так понимаю? — печально улыбнулся Клод, поднимая глаза на друга.

— Разумеется, — отозвался Эдмон. — Раз ты решил, что твоя сестра заслуживает спокойствия, то ты обязан принять её правила и вести себя так, как будто ничего не случилось, нравится тебе это или нет.

***

Клода удалось вернуть из плена его мыслей относительно легко. Фактически, он вырвался из него сам, а Эдмону лишь посчастливилось при этом присутствовать. С виконтессой Воле дела обстояли намного хуже. Меланхолия и отчаянье Клода словно бы передались ей, и с каждым днем она замыкалась в себе все больше. Пытаясь заговорить с ней о чем бы то ни было, герцог Дюран непременно натыкался на стену ледяного равнодушия, которое буквально обжигало. Словно бы вся жизнь ей в один миг наскучила, все, что было интересно ранее, внезапно утратило привлекательность. В каждом жесте, повороте головы, взгляде, слове, сквозила усталость и осознание обреченной безнадежности. Эдмон прекрасно знал, что означают все эти проявления тщательно скрываемых мыслей и поэтому с ужасом гнал от себя даже тень предположения. Но избавиться от однажды появившегося страха было уже невозможно. Герцог Дюран ясно понимал — это был конец. Отсрочить его казалось уже невозможным и потому оставалось только ждать, когда истощиться терпение виконтессы Воле.

Иллюзий на этот счет у Дюрана не было: все, с самого начала, шло именно к этому. Удержать Иду можно было бы только силой, заперев где-нибудь в башне. Но даже и оттуда она нашла бы способ сбежать, когда заточение стало бы совсем уж невыносимо. Надежду на внезапную взаимность Эдмон не питал уже давно. Пожалуй, и вовсе никогда не обнадеживал себя напрасно на этот счет. Теперь он лишь ждал конца, который был бы достоин того, чтобы стать завершением этой несостоявшейся любви. Молния почти всегда ударяла в самое высокое дерево, а буря, Эдмон чувствовал это, должна было вот-вот разразиться. И буря, как это обычно и бывает, началась неожиданно.

Виконтесса Воле, как всегда молча, поправляла растрепавшуюся прическу. Однако её взгляд был направлен словно куда-то миро собственного отражения и вообще зеркала. Лицо виконтессы было настолько сосредоточенным, что можно было подумать, что она обдумывает что-то, что может оказать влияние на судьбу всего мира. Эдмон, тоже молча, стоял, опершись плечом на стену, скрестив на груди руки, и смотрел на лицо Иды, отражавшееся в зеркале, пользуясь тем, что она не обращает на это внимания. Молчание становилось невыносимым и Дюран, наконец, решился его нарушить.

— Итак, main shouine, время перестать молчать и начать говорить правду. Что произошло?

Ида перевела взгляд на отражение в зеркальной глади. Этот вопрос она слышала уже в который раз, но Ида предпочитала уходить от ответа, сохраняя крайне отстраненное выражение лица. На этот раз она и вовсе не ответила, лишь молча оглядев собеседника с ног до головы ледяным взглядом. Выйти из комнаты иначе, как через дверь, было невозможно, а герцог Дюран, казалось, не собирался отходить от неё не получив ответа на интересующий его вопрос.

— Не пытайся убедить меня в том, что это связано с твоим братом, — продолжал Эдмон, не двигаясь с места. — Я знаю, что вы все же, хоть и с трудом, но пришли к пониманию.

— Правду? — негромко переспросила Ида, резко поворачиваясь и поднимаясь на ноги. В её голосе проскользнула тихая злость, смешанная с усталостью. — С твоим появлением здесь стало так много лжи, что само желание говорить правду кажется чем-то противоестественным.

— Ложь была здесь и до моего появления, — как можно более равнодушно заметил Дюран. — А раскрывать ваши тайны я совершенно не желал.