В «Терру Нуару» он решил не возвращаться, понимая, что, скорее всего, захочет остаться. Однако, чувствуя некоторую, почти неблагодарную, неловкость он, устроившись в своем кабинете с бутылкой «Бордо» в последний раз, написал два письма — Клоду и Иде. Письмо Иде, вопреки его желанию, вышло из-под пера с огромным трудом и оказалось излишне сухим, почти насмешливым и издевательским, словно брошенная в лицо грязь. Попытавшись его переписать, Эдмон сделал ещё хуже и, без сожаления разорвав несколько черновиков, вернулся к первому варианту. Запечатав конверт обычным для себя черным сургучом, который, учитывая обстоятельства его отъезда, выглядел особенно траурно. Письмо Клоду было написано более легко, но и оно, вместо непринужденно-веселого, получилось злым и горьким. Запечатав и это письмо, Дюран позвал дворецкого и вручил ему оба конверта, приказав отправить их, как только он покинет Париж.

Допив бутылку, Эдмон откинулся в кресло и справедливо рассудил, что когда он погибнет, эти письма не будут иметь ни для него, ни для адресатов никакого значения. Последнюю ночь в Париже он провёл на удивление спокойно, принуждая себя не думать ни о чём, кроме предстоящего ему Крестового похода — свою поездку в Крым он предпочитал называть именно так. Отчасти, потому что любил иронию во всем, отчасти, потому что надеялся этим хотя бы немного облегчить этим если не чужую, то свою участь.

Утром, облачившись в черный парадный мундир с золотыми эполетами, пуговицами и аксельбантами, отдав последние распоряжений, касательно багажа, дома и всего прочего, Дюран отправился к своему дяде за последними наставлениями.

Отдав свою визитную карточку секретарю, который кивнул, едва взглянув на неё, Эдмон прошёл в приемную и устроился в одном из кресел в ожидании своей очереди. Теперь, в офицерском мундире, он чувствовал себя ещё более неуютно, так как большинство старших офицеров смотрели на него ещё более пренебрежительно, чем когда он был в строгом сюртуке.

— Это его племянник? — негромко спросил сидевший в углу полковник.

— Да, герцог де Дюран, тот самый, — так же негромко ответил его сосед.

— Не знал, что он военный, — полковник ещё раз оглядел Эдмона. Его сосед презрительно хмыкнул и, уже не пытаясь говорить тихо, проговорил:

— Новое развлечение, очевидно. Выпивка и женщины с привкусом смерти куда сильнее кружат голову, знаете ли.

Эдмон передернул плечами и, отодвинувшись подальше в кресло, сложил перед собой руки шпилем. Через приемную прошел секретарь, неся на подносе несколько визиток, и скрылся за дверьми генеральского кабинета, не удостоив взглядом ни одного из посетителей. Снова воцарилась неприятная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, и Эдмон смутно догадывался, что эта тишина вызвана его присутствием. Наконец дверь кабинета вновь распахнулась, и в приемную вышел секретарь. Придерживая позолоченную ручку, он объявил:

— Капитан Дюран, генерал Д’Эвре готов принять вас.

Эдмон, с некоторым облегчением, поднялся и прошел в кабинет. Секретарь плавно и почти неслышно закрыл за ним дверь.

Генерал Д’Эвре сидел за столом, совершенно бесцельно перебирая и раскладывая, словно в пасьянсе, лежавшие перед ним визитные карточки. За его спиной, присев на подоконник и скрестив на груди руки, стоял невысокий мужчина, крепкую фигуру которого плотно обтягивал тёмный мундир. Чёрные, как смоль, волосы незнакомца беспорядочно лежали крупными кудрями, черты лица были правильными, но несколько резкими.

— Эдмон, — генерал даже не поднял головы, казалось очень увлеченный своим занятием, — поскольку ты совершенно не знаком с тем порядком, что установлен в действующей армии, а у меня нет времени, чтобы поведать тебе все тонкости, я решил, что будет лучше, если ты отправишься туда в сопровождении того человека, который решил, что именно ты как никто другой подойдешь маршалу.

— Полковник Ромини, — представился стоявший у окна мужчина, не меняя позы. — Данте Ромини. Адъютант маршала де Сент-Арно по особым поручениям.

— Я немного рассказал о тебе, — продолжил генерал.

— Надеюсь, вы не очернили меня слишком сильно, — не удержался от едкого комментария Эдмон. Д’Эвре несколько болезненно скривился, а Ромини широко улыбнулся и ответил, избавляя от этой необходимости генерала:

— Вас трудно представить в более дурном свете, чем вы сами это делаете.

— Что ж, я рад, что репутация моего племянника не имеет для вас никакого значения, — с некоторым неудовольствием произнес Д’Эвре, резким движением собирая разложенные перед ним визитные карточки.

— Для маршала де Сент-Арно имеют значение другие вещи, куда более важные, на мой взгляд, так что, я уверен, капитан Дюран добьется успеха под нашим чутким руководством. Всего доброго, господин генерал, — улыбнулся Ромини несколько волчьей улыбкой и, кивнув Эдмону, просто, почти доброжелательно, добавил: — Пойдемте, капитан, нас ждёт солнечная Болгария.

— До свидания, дядя, — легко поклонился Эдмон, и, улыбнувшись скривившемуся на мгновение генералу, покинул кабинет своего крестного вслед за полковником Ромини. Теперь пути назад и в самом деле не было, отступать было поздно. Приговор был не только вынесен, но и приведен в исполнение. Если герцог Дюран и сомневался в правильности своего решения, то теперь сомнениям уже не было места: он отправлялся в свое последнее путешествие, сначала в Варну, а потом, если повезёт и в Крым, в самый центр военных действий.