— Ты создал новые! — с надрывом воскликнула Ида, обхватывая себя руками за плечи. Упрек был справедливым и оттого ещё более болезненным. — Мне невыносимо лгать моей семье. Вдвойне невыносимо по той причине, что они верят мне.

— Вера — это проблема верящего, — холодно, возможно, излишне холодно перебил её Эдмон. — Ты не в ответе за чужой выбор, если, конечно, ты не навязывала его силой.

— Разве у них был выбор доверять мне или нет? — развела руками Ида, и Эдмон с грустью осознал, что этот разговор не может закончиться спокойно.

— Выбор между доверием и недоверием — тоже выбор, и родственные связи должны играть в этом последнюю роль, — спокойно парировал он, пересекая комнату и подходя к окну. В ночной летней темноте не было видно ничего, кроме узкого лунного серпа в небе, к которому то и дело подступали пышные облака. Но он продолжал вглядываться в невидимый пейзаж, словно надеясь на подсказку природы.

— Лжецы горят в аду, — тихо проговорила Ида, снова обхватывая себя за плечи. Эдмон усмехнулся и, покачав головой, ответил, не оборачиваясь:

— Кто там только не горит, main shouine. Рай отдан ангелам и младенцам.

— Я говорю не о загробной жизни, а об этой, — покачала головой Ида. — Ты не хуже меня знаешь, что ни одному слову лжеца нет веры.

Это невысказанное, но явное обвинение во лжи от женщины, которая была посвящена во все его тайны, кроме, пожалуй, одной, тщательно скрываемой, было сравнимо разве что с ударом в спину. Невольно вспомнились слова Клода, сказанные им на судебном заседании, о том, что при всех недостатках, лицемерие — не его порок. Эдмон искренне верил в то, что почти никогда не лгал и тщеславно гордился тем, что никогда не давал пустых обещаний своим любовницам, а теперь одна из них, та, что знала его лучше всех прочих, обвиняла его во лжи. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать:

— Я никогда не лгал ни тебе, ни твоему брату.

— Какая разница, лгал ты сам или нет, когда ты заставил других делать это.

— Если тебе так невыносима ложь, то ты спохватилась слишком поздно, — в голосе герцога Дюрана проскользнули первые гневные нотки, которые он уже не пытался скрыть. — Или, быть может, мне стоит напомнить тебе о том, что ты могла устроить свою жизнь таким образом, что тебе никому бы не пришлось лгать?

Виконтесса Воле приподняла голову, молча глядя на Эдмона, и скрестила на груди руки, сжав губы, словно боялась, что случайно произнесет то, что не хотела говорить. Она, начиная этот разговор, желала не ссоры, а поддержки, но у герцога Дюрана, видимо, были другие планы на эту ночь и этот разговор. То, что их обоих тяготила эта связь, Ида поняла уже давно, но она никогда не думала о том, что Дюран решит разорвать её не с присущей ему прямотой, а столь некрасиво и малодушно, отмахиваясь от неё словно от назойливого насекомого. Нет, она никогда не надеялась на то, что он полюбит её так, как ей того хотелось бы, и прекрасно знала, что рано или поздно настанет эта ужасная минута, когда ей укажут на дверь, за которой не будет ничего кроме одиночества. Она ждала эту минуту так, как подсудимый ждет оглашения приговора, и всегда надеялась на то, что герцог Дюран проявит в эту минуту то благородство, которое она привыкла в нём видеть.

— Твои врата рая — это дверь «Терры Нуары», причем закрытая изнутри, чтобы у тебя не было соблазна открыть ее снова, — с холодной усмешкой произнес Эдмон, обернувшись на собеседницу. Терять было нечего, все шло к концу, и он должен был наступить уже давно. Их связь с самого начала подразумевала абсолютную откровенность, но они, видимо, были не в силах её выдержать. Возможно, именно так и стоило завершить то, что было между ними: обвинить друг друга во всех смертных грехах и разойтись, проклиная до самой смерти. Тяжело раненных часто убивали, чтобы сократить агонию и избавить несчастных от мучений. В этом случае следовало поступить так же. Она никогда не сможет полюбить его так, как он того хотел бы, так зачем же держать вольную птицу в клетке, надеясь на то, что однажды она запоет просто потому, что осознает безысходность своего положения?

— Ты не настолько незаменим, как предпочитаешь думать, — не менее холодно ответила Ида, в которой заговорила уязвленная гордость. Она не прощала столь пренебрежительного обращения с собой, а уж в подобную минуту это и вовсе выглядело, как насмешка, издевательство, вызванное каким-то желчным желанием унизить и уколоть напоследок как можно больнее.

— Мир переполнен такими как ты, — пожал плечами Дюран. — Теми, кто думают и делают вид, что сильны.

— А скучающими аристократами, которые ненавидят всех и вся, и полагают, что весь мир вертится вокруг них и их денег, он не переполнен? — в голосе виконтессы Воле отчетливо слышалась горечь. — Ты никогда ни в чем не нуждался, но рассуждаешь так, словно прошел все круги ада.

— Можно подумать ты прошла их, — вновь усмехнулся Эдмон. — Что было в твоей жизни трагичного, кроме смертей родственников и разорения?

— Ты! — это было сказано с такой откровенностью, ставшей неожиданностью даже для самой Иды, которая даже вздрогнула, услышав слова, которые сорвались с её губ. — Человек, который считает, что ничто, кроме важного ему, не имеет в мире важности.

— Тогда почему ты все ещё здесь?

— Я уйду, но что у тебя после этого останется? Кроме тебя самого, человека, который опостылел тебе настолько, что ты не желаешь оставаться с ним наедине? — со стороны Иды это была последняя отчаянная попытка оградить этого человека от него же. Но эти слова, которые она хотела произнести мягко, сорвались с её губ с жесткостью обличающей речи, прозвучав скорее высокомерно, чем с сожалением.

— У тебя ведь останется то же самое, — равнодушно ответил Эдмон, и Иде захотелось ударить его за это безразличие. Он словно бы издевался над ней, полагая, что слова о том, что её общество наскучило ему, заденут и оскорбят её недостаточно сильно. Будто бы её собственные мысли и осознание того, что после их разрыва жизнь для неё будет навсегда кончена, причиняли не достаточно боли.

— Зато мне не придется терпеть тебя! — виконтесса Воле почти огрызнулась, словно была загнанным животным. Словесный удар был единственным, который она могла себе позволить.