Разумеется, одна лишь ссора с виконтессой Воле не стоила того, что бы расставаться с жизнью, но у Эдмона больше не было сил. Вокруг него всегда был ад, в котором задыхались те, у кого хватило неосторожности попасть в его окружение. Там где был он, все время происходило что-то ужасное, и смотреть на это у него уже не было сил. Он не мог видеть Иду, которая тяготилась их связью и стремилась разорвать её так, чтобы это выглядело наиболее естественно. Он не мог видеть Клода, который медленно, но верно шел к тому, чтобы замкнуться в себе и отгородиться от внешнего мира, отвергая всякую предлагаемую ему помощь. Он не мог больше осознавать то, что не добился в этой жизни ничего, кроме ненависти к себе.

Сделав большой глоток, Дюран поставил бокал на стол и, скользнув пальцами по гладкой, покрытой лаком поверхности, взял в руки револьвер. Холодный металл под пальцами вызывал какое-то странное чувство, похожее на смешение восхищения и ужаса. Эдмону всегда было интересно, что чувствует человек за мгновение до смерти. Успевает ли он подумать о том, что это конец и совсем скоро все кончится и больше не будет ни этого мира, ни этих людей. Вернее, что и этот мир, и эти люди, будут, но уже без него.

Эдмон взвел курок и задумчиво посмотрел на шедшую по дулу тонкую резьбу. Щелчок механизма в тишине, которая царила в комнате, показался просто оглушительным и слишком уж зловещим. То, что люди всегда пытались превратить орудие убийства в произведение искусства, украшая его гравировками, резьбой и позолотой, казалось герцогу весьма забавным, особенно потому, что все при этом в один голос говорили о важности человеческой жизни. Жаль, что красота оружия не придавала красоты смерти.

Он, пожалуй, мог бы уехать в Новый Свет, и там окончить жизнь с присущим ему драматизмом, среди авантюристов и проходимцев. Впрочем, для того жестокого края он был слишком благороден, как бы смешно это не звучало. Можно было в очередной раз бросить все и отправиться путешествовать, растрачивая себя в кутежах, попойках и случайных связях. Захлебнуться в иллюзии свободы и веселости было вполне в духе того, другого герцога де Дюрана, который так и остался где-то в Лилле. Тому, кто приехал в Вилье-сен-Дени, такая жизнь уже порядком наскучила, а другую, Эдмон сам в этом убедился, он вести не умел. Очередная попытка обернулась тем, что ему в который раз пожелали смерти. Возможно, он и в самом деле слишком затянул с концом и весь этот ад вокруг него творится только потому, что он задержался в этом мире и занимает то место, на которое не имеет права претендовать.

Проведя пальцами по резьбе, которая едва чувствовалась на ощупь, Эдмон отдернул руку, словно обжегся. С этой драмой, переросшей в третьесортную комедию, нужно было кончать. Она и ему самому уже не доставляла удовольствия, что уж было говорить о тех, кто наблюдал её со стороны. Смутная идея почти мгновенно приняла облик решения, и Дюран даже усмехнулся, подумав о том, что возможно впервые в жизни поступает так, как должен был.

Комментарий к Глава 52

Не самая моя любимая часть в этой истории, но, к сожалению, необходимая.

========== Глава 53 ==========

***

Генералу Д’Эвре было чуть больше пятидесяти лет. Это был худой человек среднего роста, с нездоровым желто-серым цветом лица, темными кругами под запавшими глазами и рано побелевшими редкими волосами. С виду он производил впечатление скелета, обтянутого кожей. Он мало двигался, много слушал, говорил и наблюдал. У него были две взрослые замужние дочери, имевшие мало сходства, как с ним, так и с его женой и между собой. Этот человек был крестным герцога де Дюрана, его двоюродным дядей по матери, а после смерти его отца стал ещё и опекуном. Впрочем, он как будто не замечал этой возложенной на него обязанности и за поведением своего подопечного не следил совершенно, хотя был в курсе всех подробностей его жизни. Когда в нем перестали нуждаться как в опекуне он и вовсе вздохнул спокойно. Он продолжал издалека следить за Эдмоном на скачках, в его светской жизни, во время скандального процесса, но ни разу не приблизился к нему с предложением помощи или хотя бы наставлением. Будучи довольно близкими родственниками, они предпочитали держаться друг от друга на расстоянии и считать чужими людьми. Поэтому, когда высокая и изящная фигура крестника показалась в дверях его кабинета, генерал лишь взглянул на него из-под бровей и устало протянул:

— А, племянник.

— Дядя, — столь же лаконично ответил Эдмон, проходя в кабинет и, с некоторой бесцеремонностью, усаживаясь в кресло для посетителей.

— Я так полагаю, что ты явился не для того, что бы констатировать факты, — произнёс генерал, откидываясь на спинку кресла и устремляя на крестника проницательный взгляд. Эдмон молчал, сложив длинные пальцы шпилем, и лишь в упор глядел на генерала Д’Эвре.

— Может быть, хочешь выпить? — поинтересовался генерал у крестника и тот утвердительно кивнул. Наполнив два бокала вином, генерал подал один из них Эдмону, но тот, вместо того что бы сделать хотя бы глоток, принялся вертеть его в руках.

— Я писал вам, — наконец сказал он, переходя на более официальный тон. — Когда меня судили.

— Да, я что-то об этом слышал.

— Что-то слышали? Весь Париж замер в предвкушении моей казни.

— И, тем не менее, ты здесь. Вполне с головой, как я вижу, и Париж не провалился в преисподнюю, не увидев твоей казни, — спокойно заметил генерал Д’Эвре, продолжая в упор глядеть на Эдмона.

— Не иронизируйте, дядя, — так же спокойно парировал Дюран. — В нашей прекрасной семье каждый считал своим долгом добиться моего расположения, и никто не смог этого сделать.

— Ты упрекаешь меня в том, что я не пришёл к тебе в тюрьму? — спросил генерал.

— И в этом тоже, — Эдмон, наконец, сделал глоток вина. — Я лишь хочу сказать, что начатое нужно доводить до конца. При всём желании добиться моей любви, вы добились лишь моей неприязни.

— И что ты хочешь этим сказать? — напряженно осведомился генерал Д’Эвре.

— Что случись мне покинуть этот свет раньше вас, то ни вы, ни кто либо ещё из этой чудной семьи не получил бы от меня по завещанию ни сантима.