— Как ты неблагодарна, main shouine, — по губам герцога снова скользнула усмешка. — Я ценил тебя.

— В тысячах франков? — с горькой издевкой поинтересовалась Ида, приподнимая брови.

— Как мог, — Эдмон развел руками, и Ида ещё больше уверилась в том, что он просто издевался над ней с самого начала разговора. Ни в его словах, ни в его голосе не было ни раскаянья, ни сожаления. Ничего, что означало бы, что его ещё можно спасти от его собственных демонов.

— Я думала, ты уважаешь меня хоть немного!

— За что же? За то, что ты спала со мной за деньги?

Виконтесса Воле сдавленно ахнула, прижимая руку к горлу. Видит Бог, она достаточно терпела, позволяя ему обращаться с ней так, как он привык обращаться с женщинами. Она терпела его упреки, его издевки и уколы, но этого она простить не могла. Ей нестерпимо хотелось напомнить, что именно он сделал ей это предложение в тот мартовский вечер, воспользовавшись безвыходностью её положения, и что он не имеет права упрекать её тем, к чему, практически, принудил. Но, она уже давно решила для себя это, ни её любовь, ни трудность её тогдашнего положения не были оправданием. Она сделала выбор, поддавшись минутному порыву, даже не подумав о том, что рано или поздно ей придется справляться с его последствиями. Осознание пришло много позже, а теперь наступило и само время расплаты.

— Сейчас я жалею только об одном — о том, что стащила тебя с эшафота, — сквозь зубы проговорила Ида, отчаянно стараясь призвать на помощь всю свою выдержку. — Возможно, смерть — это единственное благо, которое ты можешь сделать для этого мира, тем более что ты её заслуживаешь.

— Мне нужно извиниться за то, что я жив? — спросил Эдмон, приподнимая бровь. — Или, может быть, исправить это досадное недоразумение и умереть?

— Чтобы умереть, нужна смелость, а у тебя её нет, — ответила Ида, гордо поднимая голову и гладя на Дюрана с плохо скрываемым презрением.

— Не пытайся разыгрывать благородство, main shouine, — холодно отозвался Дюран. — Я благодарен тебе за то, что ты решала, что моя жизнь стоит того, чтобы так рисковать. Я в долгу перед тобой и этот долг невозможно выразить деньгами, но если ты организовала для меня спасение лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие, то это совершенно не повод для гордости.

Ида побледнела, становясь белее паросского мрамора. Как он мог обвинять её в тщеславии, когда она спасла ему жизнь, рискуя своей репутацией и своей свободой? Несколько мгновений она молчала, словно собиралась что-то сказать, а затем сделала широкий шаг к Эдмону и, размахнувшись, ударила его по лицу. Это было последним, что герцог Дюран ожидал от неё.

Невидящим взглядом он оглядывал комнату, почти неосознанно поднеся руку к лицу и дотрагиваясь пальцами до горевшей щеки, словно это должно было помочь осознать случившееся. Силы виконтесса Воле не пожалела точно так же, как не жалела для своего возлюбленного и всего остального, вложив в удар всю свою ненависть к нему, которая внезапно стала настолько сильна, что рядом с ней померкла даже столь старательно оберегаемая любовь любовь.

— Что ж, я полагаю, мы поняли друг друга правильно и сказали друг другу все, что желали, — прошипела виконтесса Воле и, присев в несколько издевательском реверансе, добавила: — Доброй ночи, господин герцог.

Это и в самом деле был конец, наступивший неожиданно и оставивший на языке горький, отвратительный привкус оскорблений. Каждый понимал, что для извинений они слишком горды, никто не хотел ожидаемого взгляда свысока, никто не хотел унижения, которое казалось закономерным, никто не считал примирение возможным.

Только на улице, пройдя почти половину дороги до «Виллы Роз», и ощутив прохладную свежесть летней ночи, которая несколько отрезвила разгоряченный разум, Ида остановилась и, внезапно опустившись на колени, повалилась в траву, содрогаясь от беззвучных рыданий. Только сейчас она в полной мере осознала всю необратимость случившегося.

***

Небо уже посветлело, солнце готовилось выйти из-за горизонта, но Эдмону казалось, что в комнате стоит непроницаемая и почти осязаемая темнота. Не отрываясь, он смотрел на давно потухший камин, покручивая в пальцах и иногда бессознательно поднося к губам пустой бокал. То, что бокал пуст, он понимал всякий раз, когда пытался сделать глоток, но отчего-то так и не наполнял его вновь, продолжая молча смотреть в пространство. Ему не в первый раз желали смерти, но в первый раз это делала женщина, которую он любил. Это были не просто слова, это было самое настоящее требование, почти приказ, пойти и умереть где угодно и какой угодно смертью. Пожалуй, они просто устали друг от друга, выпив последние жизненные силы, но не добившись желаемого. Поражение потерпели оба.

Отвлекшись от созерцания остывших углей, он перевел взгляд на кофейный столик, на котором стояла едва начатая бутылка конька. Наполнив бокал, Эдмон откинулся на спинку кресла, но так и не сделал даже одного глотка. Он был отвратительно трезв, настолько, что из-за мыслей, бродивших в голове, ощущал себя так, словно уже был ужасно пьян. Но напиться до полубесчувственного состояния не получалось: от одного запаха спирта к горлу подступала тошнота. Эдмон думал о собственной смерти и раньше, иногда даже всерьез, но встреча с Идой заставила его подумать, что, возможно, в его жизни было потеряно ещё не все. Как выяснилось, это было правдой — можно было потерять ещё больше, причем по собственной же глупости. Дюран медленно скользнул взглядом по бутылке и посмотрел на лежавший рядом револьвер. Пожалуй, в том, чтобы приставить его к виску и надавить на гашетку, не было ничего сложного, даже смелости для этого не требовалось, вопреки утверждению Иды, но подобное окончание собственной жизни казалось Эдмону чрезвычайно бездарным. Ему, как и во всем, даже в смерти нужен был блеск и размах. Да Ида бы вряд ли бы оценила его столь простую и бесславную кончину. В самоубийстве, как и в смерти в общем, Эдмон видел своеобразную эстетику, но для его случая, и для его натуры в целом, подобный способ совершенно не подходил.