Клод тяжело вздохнул и покачал головой.

— Милейшая кузина, ты противоречишь сама себе.

— Пусть так, — устало кивнула Ида, — но вершить в нашей семье справедливость я тебе не позволю, до тех пор, пока эта справедливость будет угрожать моей сестре.

— Ида, сокрытие тайны, а тем более преступления, влечет за собой ужасные последствия, — Клод не желал уступать, жажда справедливости так глубоко въелась в его сознание, становясь навязчивой идеей, что Ида начинала злиться.

— Давай обойдемся без ненужного мистицизма, Клод, — жёстко сказала она, прерывая брата, — и грома среди ясного неба. Если тебе больше нечего мне сказать, то ты можешь уйти.

— Вот так, значит? — горько усмехнувшись, спросил Клод, но Ида, словно не обратив внимания на его слова, продолжила:

— Я надеюсь, что ты понял меня и впредь не побеспокоишь меня с этим. И имей в виду, что если ты начнешь свою войну за справедливость, то я без малейшего сожаления порву с тобой все связи.

Несколько мгновений в комнате царило неприятное, давящее молчание. Виконтесса Воле продолжала стоять за своим столом, опершись ладонями на столешницу. То, что её и собеседника разделяла такая преграда, как стол, придавало ей смелости, которая была необходима для того, чтобы говорить с Клодом так, как она говорила сейчас. Да, ей было больно видеть, как он страдал, не в силах забыть обо всех обстоятельствах смерти своего брата, но ведь и она не могла позволить забрать у неё сестру, которая была ещё слишком молода, чтобы думать обо всех последствиях своих действий.

Клод выглядел так, словно его ударили чем-то тяжелым по затылку, но он потерял не сознание, а лишь способность ориентироваться и связно мыслить. Ида, единственный человек, которого он теперь мог назвать действительно родным, требовала, что бы он заплатил за её расположение своим спокойствием. Впервые она заставляла выбирать между собой и чем-то другим. Впервые Клод не знал, что выбрать.

— Хорошо, — произнес, наконец, он, кивая толи Иде, толи своим мыслям. — Мы прекрасно поняли друг друга, госпожа виконтесса.

Столь официальное обращение, сказанное чужим, холодным, не принадлежавшим Клоду голосом, подействовало на Иду так, как действует стакан холодной воды, выплеснутый в лицо.

— Не смей! — выкрикнула она, выбегая из-за стола и бросаясь следом за кузеном, который уже развернулся и направился к двери.

— Не смей! — уже с угрозой повторила она, хватая его за руку так, словно готова была удерживать его до конца дней, лишь бы он не покинул этой комнаты и не решил добиваться справедливости, которой так желал.

— Ты предоставила мне выбор, так что позволь выбрать то, что сочту нужным я, — так же холодно ответил Клод, глядя на Иду таким взглядом, что ей не оставалось ничего другого, кроме как самой отпустить его руку и отступить на шаг. — Всего доброго.

Взявшись за дверную ручку, он на мгновение замер и, обернувшись, взглянул на Иду тем чистым и спокойным взглядом, каким смотрел до смерти своего брата.

— Все тайное становится явным, дорогая кузина, — с сожалением проговорил он, и решительно распахнув дверь, вышел из кабинета, оставляя Иду стоять посередине комнаты. Стук входной двери возвестил её о том, что точно так же он покинул и «Виллу Роз», возможно, для того, чтобы больше никогда здесь не появиться.

В первое мгновение виконтесса Воле хотела, было, броситься следом, но, неловко дернувшись, замерла и в бессильном отчаянии закрыла лицо руками. Все, кого она знала, даже вместе взятые, не стоили и волоса с головы Клода, а она жертвовала им ради сестры, которую, в сущности, не любила, но за которую была в ответе. Каждый из них выбирал того, кто был ему роднее с точки зрения кровного родства. И она не вправе была осуждать его за этот выбор. Он старался быть беспристрастным и непредвзятым, он желал справедливости, которая по стечению обстоятельств совпадала с его интересами.

***

О странном состоянии Клода Жюли была наслышана от сестры и, видя, какие душевные муки ей доставляют разговоры об этом, старалась как можно меньше затрагивать эту тему. После туманных объяснений Иды и Клода о том, что Моник, которая из них всех наиболее тесно общалась с Жеромом, что трудно было отрицать, могла знать что-то об обстоятельствах его смерти, но отчего-то не хотела говорить об этом, Жюли решила, что не желает ничего знать об этой истории. Если Моник было известно имя любовницы брата, но она по каким-то причинам не желала выдавать эту женщину, то маркизы Лондор это совершенно не касалось.

Неимоверным страданиям Клода Жюли почти не придавала значения, предпочитая, как и большинство окружающих, считать их лишь побочным эффектом присущего ему пессимизма. Но вот нервную напряженность Иды игнорировать не получалось. С виду виконтесса Воле была как будто спокойна и, как всегда, занималась делами «Виллы Роз», спорила с Моник по каждому пригодному для этого поводу, редко, но вполне охотно, проводила время с племянницей, в те дни, когда не ездила к Клоду, но Жюли чувствовала, что с Идой творилось что-то странное. Она слышала, как по ночам Ида расхаживала взад вперед по своей спальне, иногда подолгу останавливаясь у окна, но боялась даже заговорить об этом с сестрой. Хозяйку «Виллы Роз» совершенно однозначно что-то угнетало, но Жюли не могла сказать, связано это со смертью их брата или нет. В конце концов, за последние полгода ей пришлось пережить куда больше, чем её жизнь могла вместить. Все разговоры на тему своего собственного душевного состояния Ида пресекала улыбкой и благодарностью за заботу, так что Жюли уже совершенно отчаялась узнать, что же происходит с её сестрой.