Эйлин покачала головой.

– Записи драконов, выброшенных в том же веке, в котором родились, вам противоречат. Они помнили, как было и как стало. Изменений нет. Род Рист уничтожил бы вас или принял ваши знания, но исход один. Сегодняшний.

Я долго смотрел на нее, впитывая эту новость. Нет, я догадывался… иначе врата как наказание потеряли бы смысл. Но как же беспощадно это звучит: свобода воли – и полная невозможность что-либо изменить…

– Так вот, о будущем, – Эйлин присела на черепицу, вытянула ноги. – Мы умрем. Даже драконы не живут дольше ста лет. Но есть реальная опасность, что все это, – ее рука описала круг, – проживет еще меньше. Вы говорили с Анри; он упоминал затопленную деревню, не так ли? Он не добавил, что после войны вода поднимается в разы быстрее, и поток все ускоряется.

– Но почему? – Я устроился рядом с ней. – Я слышал о высокой воде и от соседей по дилижансу, но там речь шла о нескольких сотнях лет.

– Да – если бы вода продолжала наступать с прежней скоростью. Но война все изменила. Волны огня, стены пламени, тысячи обожженных тел. – Эйлин замолчала, поморщилась. – Я говорю банальности. Простите меня. Но правда остается правдой: дикий огонь приближает воду. Я иногда гадаю: когда я строю лестницы и помогаю фермерам собирать урожай, кто платит за это? На чей дом упадет вторая чашка весов?

– Если бы вы были правы, мир давным-давно оказался бы под водой, – возразил я. – Когда драконы вели тонкий огонь и строили замки, чудес совершалось куда больше.

– Да, но они знали, как устранять последствия. Сейчас они забыли и то, и другое. Во время войны пролилось столько дикого огня, что уровень воды повышается неуправляемо. Тают льды на полюсах, на юге выходит из берегов река. Даже в Галавере приходится рыть новые каналы.

– В общем, всё плохо, – заключил я.

– Рано или поздно, – Эйлин кивнула на пейзаж внизу, – все это превратится в большую лужу. Единственный вопрос: триста лет или тридцать?

– Я бы предпочел тридцать тысяч, – кисло отозвался я.

– Ну, вам к тому времени будет все равно. Но, – она кивнула с улыбкой, – я того же мнения. Паниковать пока рано, потому что…

Не договорив, Эйлин легко поднялась и заскользила вниз. Остановка, поворот у самого края – она забалансировала на карнизе, оступилась, выпрямилась – и сделала шаг назад. В воздух.

Я вскочил. Не успеть. Никак. Даже если не срывать одежду, а просто разодрать в полете, становясь собой.

– …Огонь – это математика, – спокойно закончила Эйлин, и не думающая никуда падать. Носки ее туфель мерно покачивались в воздухе. Под подошвами свистел ветер – я мог различить течения горячего воздуха, подбрасывающие ее вверх и не дающие спуститься больше чем на пару пальцев. От напряженных ладоней шли золотистые токи.

– Огонь – это математика? – Я недоверчиво ощерил зубы. – И вы рискуете жизнью, чтобы сообщить мне эту сентенцию?

– Ну уж, – Эйлин покачала головой. – Вы же не думаете, что я вишу в воздухе в первый раз?

– Все когда-то происходит в первый раз.

– И кто сейчас тратит себя на пошлые сентенции, когда его наставница рискует жизнью? – парировала Эйлин. – Каждый градус раскаленного пара, каждое волшебство можно выразить формулами. Не сухими рядами цифр, а знаками тела, узорами из идей. Математика – это бесконечное приключение. Огонь, кипучий металл – большие числа; с ними знаком любой маг и дракон. Но есть еще и числа малые, и непознаваемые, и вовсе отрицательные. Высокую воду не угомонить жарким ветром, но морозный вихрь ее уймет. Тончайшая магия сведет на нет последствия грубого огня.

Она вздохнула, и легкий ветерок прозрачным шарфом колыхнулся у ее ног.

– До этого, увы, далеко. Мы будем издеваться над горячим воздухом: выбрасывать бич и понижать температуру потока. Я еще не знаю как. – Ее глаза улыбались. – Это как протаптывать тропинку в безграничном поле: она петляет, уходит в сторону, а потом завершается в двух шагах от места, где вы начали. Придвигайтесь ближе: вам знакомо это заклинание, и я подозреваю, что вы захотите его вызубрить.

– Я не понимаю, Эйлин. – Я последовал ее совету, но куда осторожнее, чем спускалась она. – Зачем вам это? Вы же свалитесь.

– Так вы лучше запомните. У нас есть время, но… – она беспомощно пожала плечами, – иногда его не хватает. Вы готовы? Вытяните руку. Я могу показать и на вашей шее, но вряд ли вам это понравится.

– Совершенно не понравится, – как зачарованный, повторил я. В левой ладони Эйлин начал формироваться тот самый бич, что я краем глаза видел у де Верга во время дуэли.

Я разом вспомнил каждую минуту того дня. Должно быть, мои глаза расширились: Эйлин тепло и грустно улыбнулась.

– На этой крыше у каждого мага драконьи глаза, – сказала она, указывая на солнце. – С золотыми искрами. У вас все получится.

Преувеличенно медленно, так, чтобы я разглядел каждое движение, она начала поворачивать ладонь. Блеснули ногти, пальцы замерли под странными углами, и золотистая плеть вырвалась из руки, схлестнувшись с лучами солнца.

В ту секунду мне показалось, что прошел час. Время умолкло. Крыша замка, летний вечер, Эйлин – поблекли, отодвинулись. Остались двое: я и бич, ползущий по воздуху скользкой змеей.

Разом нахлынула знакомая беспомощность. Шелест мертвых листьев осенью, когда я стоял на бревенчатом пороге и смотрел на дождь, зная, что с фермы мне не уйти; гнилые ухмылки, ржавые мечи, боль в виске, страх и избитая Лин на траве; я, полуослепший, в каменном мешке; горечь проигранного поединка – и солнечные лучи, освещающие горящий город. Словно я, как те драконы до меня, шагнул во врата времени, и все мои поражения предрешены.