Мне пришло в голову, что именно Кальпурния хотела стать женщиной, которой хотела стать Фульвия.

Как это могло произойти, пока Цезарь был жив?

В тот вечер за ужином с семьёй я пересказал отрывок из разговора с Антонием и Киферидой, но умолчал обо всём, что могло бы смутить (или просто вызвать недовольство) Кальпурнию, если бы это вышло за пределы моего дома. Не то чтобы я сомневался в благоразумии моих близких, но, по моему опыту, слова, однажды произнесённые, имеют свойство улетучиваться, словно действуя по собственной воле. Меня снова поразило, насколько Рупа подходит на роль моей спутницы и телохранительницы.

Он все слышал, но ничего не мог повторить.

Тело моё устало. Я бы с удовольствием уснул на солнце, но беспокойные мысли не давали мне уснуть. Перспектива встречи с вождём галлов в последний день его жизни наполняла меня тревогой. Беседа почти наверняка будет неприятной, так или иначе, и я поймал себя на мысли, что хотел бы её вообще избежать.

Не в силах заснуть, я встал с постели. Ночь была тёплой. В саду стрекотали сверчки. Я вошёл в библиотеку, зажёг лампу и постарался вникнуть в сложный почерк Иеронима. Раньше я намеренно пропускал записи, связанные с Цицероном, придавая им низкий приоритет. Во-первых, мне не хотелось читать о Цицероне – если Иероним считал меня болтуном, что же, чёрт возьми, он сделал с Цицероном? – а во-вторых, мне казалось, что Цицерон – самый невероятный убийца. Но упоминание о нём Фульвией возбудило моё любопытство.

На протяжении многих лет мои отношения с великим львом римского правосудия были неоднозначными. Более тридцати лет назад я добывал правду для Цицерона, когда он взялся за своё первое крупное дело, защищая человека, обвинённого в отцеубийстве, в мрачные дни, когда тень Суллы накрывала Рим. Я чуть не попал в немилость.

В ходе этого расследования его не раз убивали, и Цицерон тоже столкнулся со значительной опасностью, осмелившись бросить вызов одному из самых опасных придворных диктатора. Его неожиданный успех принёс нам обоим непреходящую пользу.

Но стремительный взлёт Цицерона на политической арене обнажил тёмную сторону его характера. Он был готов пожертвовать репутацией и даже жизнью своих соперников ради успеха, хотя и делал это осторожно, используя (некоторые сказали бы, извращая) закон. По мере того, как росли его слава и власть, моё сердце ожесточилось по отношению к Цицерону. Но когда такие люди, как Цезарь и Помпей, вытеснили его с политической сцены, их ужасающая безжалостность заставила Цицерона, даже в худшие свои времена, выглядеть благосклонным. Мои чувства к нему смягчились, но мне так и не удалось окончательно восстановить натянутые отношения между нами.

Мог ли Цицерон представлять угрозу Цезарю?

Когда надвигалась гражданская война, Цицерон колебался между Цезарем и Помпеем так долго, как только мог, и, будь такая возможность, избегал бы выбора какой-либо из сторон. В конечном итоге он встал на сторону Помпея и старого строя и сражался против Цезаря при Фарсале. После убедительной победы Цезарь счёл нужным помиловать Цицерона. С тех пор великий оратор, каковы бы ни были его истинные чувства к новому диктатору, хранил молчание.

Мне было не легче представить Цицерона заговорщиком, чем Антония, по разным причинам. Если Антоний был слишком дерзок и прямолинеен, то Цицерон был слишком осторожен и нерешителен. И, надо отдать ему должное, он был истинным защитником республиканских добродетелей: дебатов, компромиссов и консенсуса; такой человек, как Цицерон, предпочёл бы использовать все возможные законные пути, какими бы запутанными или шаткими они ни были, нежели прибегнуть к насилию. Но разве победа Цезаря не закрыла все политические и юридические пути оспаривания его власти? Что же оставалось делать истинному республиканцу, столкнувшемуся с перспективой пожизненного диктатора?

Это были странные дни. Если Кальпурния могла поддаться чарам гаруспика, если Антоний, человек действия, мог коротать дни в пьяном угаре, если александрийская танцовщица могла поселиться в доме Помпея, мог ли Цицерон стать заговорщиком-убийцей?

Чем он занимался во время моего отсутствия и после моего возвращения в Рим?

На что намекала Фульвия? Будучи настолько замкнутым, я понятия не имел. Когда я прочитал подробности в отчёте Иеронима, у меня отвисла челюсть.

Неужели это правда? Марк Туллий Цицерон, самый благочестивый адвокат в Риме (теперь, когда Катон уже умер), защитник чопорной добродетели и старомодных семейных ценностей, развелся со своей женой, с которой прожил более тридцати лет, и женился на своей подопечной, девушке по имени Публилия, которой было всего пятнадцать лет!

Странные деньки, в самом деле! Я рассмеялся во весь голос, представив себе Цицерона, женатого на девчонке-подростке. Это мне ещё предстояло увидеть своими глазами.

Смех снял напряжение. Внезапно мне стало очень сонно. Я потушил лампу и поплелся в постель, где Бетесда фыркнула и…

вздохнула и подвинулась ко мне, чтобы уместить меня под тонким покрывалом.

Первая римская тюрьма, Карцер, расположенная у подножия Капитолийского холма над Форумом, была построена сотни лет назад Анком Марцием, четвёртым царём Рима. Согласно легенде, именно шестой царь, Сервий Туллий, выкопал в Карцере подземную камеру, которая с тех пор навсегда носит его имя: Туллианум.

Это ужасное слово вызывало ассоциации с сыростью, тьмой, безвыходной ямой, местом безнадежного, беспомощного ожидания смерти. Однако это слово политики и военные произносили с гордостью, ведь на протяжении веков Туллианум был конечным пунктом назначения многих злейших врагов Рима, где они встречали свою смерть от руки римского палача.

Это был обычай, введенный королями, — проводить своих пленников в триумфальном шествии, лишённых всех знаков отличия и символов мирского статуса.

Иногда их раздевали догола, чтобы лучше продемонстрировать полное унижение после поражения и презрение победителей. Менее знатных пленников, выставленных на показ для развлечения римского народа, отправляли в рабство. Более знатных душили в Туллиане. После этого их тела сбрасывали по крутой лестнице на Форум, чтобы толпа могла видеть их тела.