«Ужасные, правда?» — сказала Цитерис, заметив моё восхищение. «Антоний обожает их, как детей. Он придумал им всем имена! Можно подумать, он сам их захватил. Он говорит, что когда-нибудь построит флотилию военных кораблей и украсит её лучшими из них».

«Его собственный флот? Цезарь мог бы что-то сказать по этому поводу».

«Ах, да... Цезарь», — она скривилась.

Когда мы шли по дому, мне показалось, что комнаты лишились части мебели и украшений. Были ниши без статуй и стены, где были сняты картины. Создавалось ощущение полупустого дома, словно кто-то въезжал или выезжал.

Полностью изолированный от улицы, сад в центре дома был необычайно большим и великолепным, полным благоухающих цветущих роз и вымощенных галькой дорожек, украшенных фонтанами и статуями. Среди небольших беседок из мирта и кипариса стояло множество обеденных диванов, заваленных пухлыми подушками. Очевидно, обитатели дома проводили много времени в этом пространстве, которое могло вместить множество гостей.

Киферис отвела нас в укромный уголок, со вздохом рухнула на кушетку и жестом пригласила нас с Рупой последовать её примеру. Вина просить не пришлось.

Прежде чем я успел устроиться, появился раб, несущий поднос с кувшином и чашками.

«Итак, Гордиан, расскажи мне всё о твоём пребывании в Египте. Александрийцы всё так же безумны? Они всё ещё ненавидят римлян? Ты встречался с Клеопатрой?»

«Да, да и да».

«Правда? Я всё время говорю Антонию, что он должен пригласить её сюда, раз она в Риме с визитом, но он говорит, что это недопустимо. Полагаю, ему было бы неловко представлять свою наложницу царице, но Антоний говорит, что это потому, что Цезарь всё ещё оспаривает его права на этот дом».

«Да, мне это было интересно. Я думал, что Дом Клювов и всё его содержимое будут проданы на публичных торгах, чтобы пополнить казну».

Киферида рассмеялась: «О да, будет аукцион, но не трудитесь приходить, потому что Антоний уже раздал лучшие вещи нашим друзьям».

Каждый раз, когда мы устраиваем вечеринку, никому не разрешается уйти без серебряной монеты, редкого свитка или чего-то ещё, что они готовы унести. Антоний говорит мне: «Я бы предпочёл, чтобы твои друзья-актёры достались с добычей Помпея, чем какой-нибудь богатый банкир, друг Цезаря». Оглянись вокруг, Гордиан, и подумай, что тебе захочется взять с собой домой. Рупа большой и сильный. Он, наверное, сможет унести вон ту статую Купидона.

«Вы шутите ?»

«Разве ты не друг, Гордиан? Ты ведь встречался с Антонием, не так ли?»

«Несколько раз за эти годы».

«И разве ты ему не нравишься? Антоний любит всех. Ну, всех, кроме Цицерона. Антоний говорит, что Цезарь должен был казнить Цицерона после Фарсала, а не прощать его. «Вот это и показывает, как мало Цезарь сейчас ценит моё мнение», – как говорит бедный Антоний. Но ты же собирался рассказать мне про Александрию, Гордиан. Если хочешь заслужить этого Купидона, тебе придётся выдать пару забавных анекдотов».

«Боюсь, мое пребывание в Египте было не особенно веселым».

«Но у тебя, должно быть, было много приключений. Ты провел там несколько месяцев, причём в самый разгар той отвратительной войны между Клеопатрой и её братом, когда Цезарь появился, чтобы сделать из неё короля. Ты, должно быть, пару раз был на волосок от смерти — или, может быть, вступал в интимную связь с одной из фрейлин царицы?»

Ситерис подняла бровь.

«Ну, полагаю, я мог бы рассказать вам о том, как нам чудом удалось спастись от бунтующей толпы, когда нам пришлось искать дорогу через секретный ход под гробницей Александра Македонского...»

Ситерис подалась вперёд. «Да! Именно такую историю я и хочу услышать!»

Илларион, принеси ещё вина. Надо же Гордиану горло смазать.

Я поведал ей эту историю и вспомнил еще несколько случаев в Александрии, которые могли бы ее позабавить, а затем вернул разговор к теме дома.

«Как красиво у вас в саду. И какой великолепный дом. Неудивительно, что Помпей его так любил. Но я всё ещё не совсем понимаю: принадлежит ли дом Антонию или нет?»

Вино значительно расслабило её. Она говорила непринуждённо. «Это смотря кого спрашивать. Когда Цезарь увидел, что Антоний медлит, они обменялись резкими речами. Цезарь настаивал: «Устрой там последний пир, если хочешь, а потом продай это проклятое место с аукциона и убирайся!» Но Антоний не сдвинулся с места. Он был довольно резок. «На мой взгляд, — сказал он Цезарю, — я заслужил этот дом не меньше других. Я внёс свой вклад в свержение Помпея, не меньше, чем ты, и вот моя награда!» С тех пор они оба не перестают из-за этого препираться. Официально Цезарь настаивает на аукционе, но, думаю, он, возможно, наконец сдался, а может быть, просто слишком занят подготовкой к предстоящим триумфам, чтобы продолжать донимать Антония. Поэтому Антоний теперь планирует устроить некое подобие аукциона — выбросить изъеденные молью тоги Помпея и избавиться от помятого серебра, — а затем объявить аукцион оконченным и продолжать жить здесь. В любом случае, я хочу всё переделать. У жены Помпея был ужасный вкус в плане мебели.

Какой долгий путь прошла Киферида: от работы уличной танцовщицей в Александрии до сожительства с одним из самых могущественных людей мира. Актриса и иностранка, дерзко отзывавшаяся о жене Помпея и нагло жившая в его доме, вопреки воле самого Цезаря!

«Но, конечно же, — сказал я, — Антоний должен понимать, как это может выглядеть в глазах тех, кто обвиняет Цезаря в предательстве простого народа. Они могли бы сказать, что Цезарь ведёт себя подобно Сулле, позволяя своему приспешнику распределять военную добычу среди узкого круга фаворитов, вместо того чтобы использовать её для общего блага».