Желание рисовать пропало, но Аглая не расстроилась. Стоило отдохнуть, как и планировала.

Она обвела взглядом кабинет в поисках соломенной игрушки. Но ее нигде не было. Однако стоило ей войти в спальню, как она увидела, как Тимофей спит, прижимая соломенную куклу к себе.

Двумя пальцами Аглая осторожно вытащила ее и положила на подоконник. Откуда он ее достал? Перед уходом она сама заправила кровать.

Стянув джинсы, Аглая легла рядом с сыном. Смутное чувство тревоги вновь шевельнулось внутри, но она заставила себя не думать об этом. Закрыв глаза, она медленно погружалась в спасительный сон, но скоро, стоило сознанию отключиться, перед внутренним взором вспыхнул алый костер, и чей-то тонкий голос надрывно закричал: «Мама!»

Двинская тайга, 1965 г

Всю ночь Прасковья лежала плашмя на спине и смотрела в темный прокопчённый бревенчатый потолок. Думала о том, что сказала ей Татьяна. Пугливо вздрагивало сердце, под ребрами тянуло тоскливой пустотой. Это Дементий приказал еду не принимать до следующего вечера. Нужно было поститься и молиться во имя божьего прощения.

Хоть и частенько такое случалось, но в этот раз Прасковья мучилась не только от голода, но и от тревожной напасти. Только глаза закроет, как пламя под веками вспыхивает: сухое, жаркое, неуемное... А в ушах треск стоит, будто горят сухие ветки. И кажется ей, что дым вокруг черный, едучий. Щиплет глаза, оседает в горле, пробирает до самых печенок...

Стало быть, не к добру.

Галина пришла поздно, месяц уж в окне не виднелся. Может, к кому ходила и заболталась. Ой, нет, когда это тетка попусту брехала? Да и с кем? Она среди женщин главная, все ее побаиваются и слушаются. А Прасковье она хоть и какая-никакая родня, а от нее больше всего и перепадало. Потому как, всегда она у Галины на виду, вот и тумаков получает чаще остальных. Будто успела нагрешить в своей жизни так, что лопатой не разгребешь. А в чем ее грех? В том, что родилась придорожной былинкой? Без роду, без племени, без отца? Что ж ее теперь за это ненавидеть надо?

Мать у нее хорошая была, теплая... Где бы того тепла найти? Разве что у коровы под боком. Лежишь, а она не шелохнется, чует, что дите рядышком. Голову подымет, глянет в темноте черным глазом и губами так: «Пр-р-р... пр-р-р…» Не бойся, мол, не обижу...

Скрутила Прасковья себе куколку из соломы и теперь спит с ней, а потом в кармане носит. Представляет, будто мать ее в той кукле прячется. Говорят, душа на небо улетает, что ж... пусть себе болтают. Рядом она, вот тут, у груди, никуда не ушла!

Снова от этих дум потекли горячие слезы. Но Прасковья только зубы стиснула от злости и утерлась кулаком. Чего плакать зря? Все ведь понятно, чай, не глупая. Как там Татьяна-то сказала: «Уходить тебе надо!»

Права она! А куда... Куда ноги понесут! Вдвоем с Лешкой они со всякой бедой справятся. Одна бы она ни за что в лес не сунулась, а с ним хоть в болота, хоть в самую жуткую чащобу! И не убоится ни леших, ни шишимор болотных, ни дикого зверя, ни лихого человека!

Есть ведь у Лешки и ружье, и нож. И сам он сильный. С таким ничего не страшно! Надо только как-то объяснить ему, что не будет им здесь счастья. Сдохнут или от голода, или от болезни.

А ей хочется жить, любить! И ребеночка хочется... Чтобы тот на Лешку был похож. Она даже имя ему придумала: Тимоша...

Вот бы кукле украшение какое. Галина сказала, что как только у Прасковьи крови придут, даст ленты красные. Девиц ее возраста нет никого, так бы Прасковья подружку завела. Бабы-то и меж собой не особо разговаривают, а у кого мужик есть, тем и подавно не до того. Подумала и опять рот скривился. Ишь, чего вздумала немая! Только Лешка ее и понимает...

Хлопнула дверь, остро запахло морозным воздухом. Прасковья тихо сдвинулась к стене и покосилась на темную фигуру. Тетушка явилась, платок разматывает, дышит хрипло. Завозилась в углу, зачиркала спичкой. Взметнулся огонек, осветил икону в углу, пометался недолго, да и погас. От теткиного шепота ажно в боку закололо. Как есть, не к добру...

Под утро только глаза слиплись, а там уж вставать. Толкнула ее Галина, нависла над ней. Зрачки что черные ямы!

— Вставай, девонька, пора!

Девонька...

Прасковья глубоко вздохнула и сжала куклу. Ладонь влажная, холодная. Сползла с полатей, тела не чувствует, словно птичка с насеста спорхнула. Другие уж на коленках перед иконой. Тоже встала. А внутри все ровнехонько, ничего не шевельнется.

Нет страха-то, нет!

Неужели боженька ее мысли услышал? Услышал и согласие дал?

Улыбнулась Прасковья и молиться начала.

А после все в молельную избу пошли. Снег под ногами поскрипывает, глаза слепит. Прасковья привычно головой покрутила: все ли живы-здоровы. Увидела Светлану. Та на нее даже не глянула, юркнула в избу, платок чуть не на нос натянула.