Даже тетка Галина про нее подметила. Нет-нет да ущипнет, дернет за шкирку, чтоб, значит, себя блюла. Видать, на лице все написано и, как ни старайся, не скроешь. Да и что скрывать, коли душа поет? Оттого и ночами все чаще просыпаешься, грезишь о чем-то непонятном, а сердце вдруг заколотится и обмякнет мягкой каплей. И с крыши тоже — кап, кап, кап...

В одну из таких ночей проснулась Прасковья, сползла осторожно с полатей и выскочила из избы, накинув на плечи первое, что под руку попалось. Вроде как по нужде приспичило, а сама сторонкой за угол зашла и стоит, смотрит на мужицкую избу, где Лешка живет. И совсем ей не холодно, хоть морозец за коленки кусает.

Ежели подумать, то все к одному идет: как у телочки с бычком. Все одно: и у людей, и у зверей. Только у людей-то сердце по-другому чувствует. Разве ж можно без чувства ребеночка сделать? Как же его любить потом? И коза своего козленка любит... Врет Галина, когда говорит о матери, что та ее, Прасковью, нагуляла. Врет! От зависти и злобы. Ей-то не сподобилось в другом человеке красоту и благость увидеть. И сама она ни для кого спасением не стала. Вот и давится, зыркает по сторонам, рычит — что огнем плюется. И не жалко ее совсем, а по матушке сердце до сих пор болит... Иной раз вдохнешь, а выдохнуть не получается. Кажется, здесь она, рядом. Печется об ней, о доченьке своей, незримою рукой по голове гладит.

Ведь никто же моих мыслей прочесть не умеет, думает Прасковья. Даже отец Дементий. Но иногда он так на нее смотрит, что жилы цепенеют. Неужто видит, слышит в ней греховные раздумья?! Да нет... Если б знал, давно бы наказал.

Она поежилась, натянула поглубже пахнущий дымом и чужим потом полушубок. Про наказания она вовремя подумала, нельзя об этом забывать. Плетьми побьют — невелико горе, плохо, что на глазах у всех. И ни у кого жалость в глазах не промелькнет. Посему, как за дело. Живи по заповедям, и будет тебе даровано... Нет, другого хочется...

Скрипнула дверь дальней избы. Прасковья замерла, не убежала, осталась смотреть. Вдруг Лешка выйдет?

Из избы повалил пар, вышли трое. И правда — Лешка! Ей бы уйти, чтоб людям не мешать нужду справлять. Но мужики одеты в штаны, сапоги да тулупы. Может, на охоту собрались? Да ведь ночь только наступила. Это на зайца ходят с рассветом, когда следы самые свежие. Заяц труслив, выходит только тогда, когда другой зверь спит. А до рассвета еще долго...

Мужчины пошептались и направились к дому Дементия. Теперь уж Прасковья особо не таилась, вытянула шею и смотрела им вслед из-за угла, пока различать могла.

Получается, Лешка к Дементию все ближе. Ну, так ведь правильно, наверное? Дементий для них — отец родной. Его воля — закон. Иначе не выжить.

Вот уж сколько годин Прасковья здесь живет, давно смириться должна. Но как смиришься с тем, что каждый день может стать последним? Тетка Галина говорит, что Дементий денно и нощно их грехи отмаливает. И живы они до сих пор не потому, что праведники, а потому как грешники великие, и мучения их еще не закончились. Мол, мать твоя, Софья, на пороге рая была, а теперь-то уж все... никто не скажет, где она. Молиться надобно за нее ежечасно.

И не спросишь, что за болезнь с ней приключилась. Почему видеться не давали. Почему даже проститься не пустили...

Очнулась Прасковья, а ноги-то заледенели совсем, тулуп к стене будто примерз. Заковыляла обратно в избу, потом к корове в стойло залезла, прижалась к теплому боку, да и уснула под шумное коровье дыханье.

Лешку она не видела с той ночи несколько дней. Переживала, мучилась от страшных догадок. Вроде все кругом то же, как всегда, а тянет внутри, болит и жжет. И двух других мужиков тоже не было. А уж когда совсем невмоготу стало, все и разрешилось. Вернулся. Откуда, только, непонятно. Она как раз в амбаре сено ворошила. Начинало припекать. С амбарной крыши сняли часть досок, чтобы просушить нутро, и теперь стояла там Прасковья вся в пыли и мелких травинках, глядела на бескрайний лес, избы, на высокий забор из острых кольев, на талый лед в речной низине, и на людей. Стучали молотки, вжикали пилы, блеяли соскучившиеся по солнышку овцы.

Ворота раскрылись, появился Лешка с мужиками. За спинами огромные котомки, в руках сумки. Прасковья ахнула, бросила грабли и, запнувшись, кубарем скатилась вниз. Ударилась коленкой, носом в сено уткнулась. Вроде больно, а ей смешно. Вернулся! Слава тебе, господи!

И ведь знала, что бежать навстречу нельзя, а ноги сами понесли. Да только стоило за порог вырваться, как ее тетка Галя перехватила.

— Куды несешься, дурища! — зажала ее крепкой рукой.

И откуда только в ней столько силы? Старая, костлявая, как баба-яга, а поди ж ты, не шелохнешься!

— Что за лихоманка! Шлея под хвост попала? Закончила там? — задрала тетка голову.

Прасковья кивнула.

— Пошли в избу, нечего шататься без дела! — потянула она ее к бабьей избе, втолкнула, да еще и подзатыльник дала.

Поплелась Прасковья в угол. Взялась пряжу мотать. Слезы душили, изнутри ажно раскочегарило, только дым из ушей не идет.

А скоро вдруг разговор услышала. Аккурат под маленьким окошком. Глянула, кто там тихарится. Светлана и Татьяна. Обе с серыми лицами под темными платками. А ведь Прасковья помнила их совсем другими. Появились они тут весен пять назад. У Светланы и волосы тогда были светлые, кудрявые. Сама неказистая, в очках, а громче всех молилась и поклоны била. Как увидит отца Дементия, вспыхнет, что сухая ветка, и смотрит на него дурными глазищами. Татьяна, не сказать, что красавица, а все на лицо милее. Не старуха, конечно, но уже и не молодица. Как-то Галина сказала, мол, было б Таньке годков на двадцать меньше, глядишь, и принял бы ее Дементий. А куда принял, если они и так тут живут?