Аглая всегда старалась мыслить рационально, но как тут не поверить в потустороннее? Она не только чувствует чьё-то присутствие, но и неожиданно получает его покровительство.
Вот только чем придётся заплатить за такую помощь?
Пролог
Двинская тайга, 1955 г
— В давние времена жила-была одна девочка… Имени ее уже никто не помнит, но была она младшей из тринадцати детей. Когда старшая сестра качала ее в колыбели, в дом влетели двенадцать колдунов. Они пообещали старшей сестре богатства в обмен на младшего ребенка. А та возьми и согласись.
Так попала девочка к колдунам и была выращена как родная дочь. А имя ей дали — Шишимора. Она отличалась от других детей, ведь колдуны даровали ей вечное детство, а еще сильную худобу. Люди говорили, что через нее можно было разглядеть и синюю реку, и голубое небо…
Шишимора не была человеком, но ей очень не хватало тепла и общения. И однажды решила она сбежать от колдунов и погулять по белу свету, чтобы найти себе новую семью.
Сбежать-то она сбежала, а вот тепла так и не нашла. Люди ее боялись и гнали от себя прочь. От страха и неприкаянности стала Шишимора совсем невидимой.
Однажды забежала она в один дом, да и спряталась за печку. И вдруг ей показалось, что чует она запах своих близких — той, первой своей семьи. И стала она каждую ночь выходить из-за печки и обнюхивать людей. Ежели они оказывались к ней добры, то она им зла не пророчила, а ежели злы, то Шишимора кликала им беду.
С тех пор шишимора-то по свету белому и ходит... Колдуны давно сгинули, а она — нет. Ходит-бродит, ищет себе новое место… А вот знаешь, таких как она много… Живут себе, кто на болотах, а кто и в домах человеческих...
— Тетя… — девочка всхлипнула, часто задышала, заерзала на жесткой слежавшейся подстилке и потерла кулачками глаза. Воздух пах сеном и коровьим молоком. — Тетя, скажи…
— Ну, чего тебе? — Женщина широко зевнула и ткнула ее в плечико костлявым кулаком. — Спи давай!
— Тетя, а где моя мама?
Глава 1
Наше время, июнь
— Вологда через двадцать минут!
Проводница с заспанным лицом шла по проходу и повторяла одно и то же, хотя практически все пассажиры уже проснулись. Громко храпел только один — огромный дядька на верхней полке, подсевший ночью.
Поезд прибывал по расписанию, но Аглая и так ни за что бы не пропустила остановку, потому что всю ночь не смогла сомкнуть глаз. Им с сыном повезло — молодой военный поменялся с ними полками и теперь сидел с краю, не глядя в их сторону и строча что-то в телефоне. Аглае хотелось еще раз поблагодарить его, но сил не было даже на это. Тупое оцепенение, давящее на ее опущенные плечи и сгорбленную спину, не покидало вот уже второй день. Аглая думала, что как только окажется вдали от Бориса, ей станет легче, но ощущение безысходности становилось лишь сильнее.
Тимоша заворочался, откинул тонкое одеяло, засучил ногами и часто-часто задышал. Во время сна шерстяной носок свалился с одной ступни, и Аглая просунула ладонь под одеяло, чтобы найти его, при этом вглядываясь в личико сына. Носка не было. Она встала, посмотрела под собой, заглянула за спину военного. Тот удивленно посмотрел на нее.
— Носочек потеряли, — прошептала она, испытывая сильнейшую неловкость.
Их соседи — супружеская пара средних лет, были заняты собой: негромко переругиваясь, они тоже что-то искали в двух объемных сумках, поэтому в маленьком купе стало совсем тесно. Аглая села, раздумывая над тем, что Тимофея нужно будить, а жалко. Ей всегда было его жалко, что бы ни происходило. Он родился маленьким, недоношенным, плохо ел и постоянно болел. Поэтому даже сейчас, в июне, когда погода наконец стала по-настоящему летней, она все равно надевает ему шерстяные носки. Со стороны, должно быть, это выглядит, по меньшей мере, странно, но ей было все равно. Хотя, наверное, нет, иначе бы она не реагировала так остро на удивленные взгляды. Впрочем, этим взглядам было объяснение, ведь у Аглаи на лице написано, что она несчастна. Не станешь ведь объяснять каждому, что на самом деле, она очень твердый и уверенный в себе человек, ну, или пытается им быть с того самого момента, как приняла решение уйти от Бориса. И теперь каждую минуту борется с самой собой, чтобы не опустить руки.
— Никуда ты не денешься, — усмехнулся Борис, завязывая галстук и глядя на нее в зеркало. — Кому ты нужна?
— Я и тебе не нужна, — тихо ответила она, комкая в руках его белую рубашку со следами помады, найденную во время сортировки белья для стирки. Рубашки Бориса она стирала вручную, сначала намыливая воротник и манжеты, как учила бабушка.
— Господи, только давай без дешевой мелодрамы! Посмотри на себя, — муж брезгливо выгнул губы. — На кого ты стала похожа? Неужели думаешь, что такие как ты могут кому-то нравиться?
Аглая почувствовала, как краска заливает ее лицо. Сейчас ей было наплевать на слова Бориса, но они все равно ранили ее, как и любую женщину.
— Да уж, до твоих дамочек мне далеко, — только и смогла выдавить она, отбросив рубашку на стиральную машину, словно дохлую змею. — Знаешь, что, Боря…
— И что? — взгляд его заледенел.
Аглая сглотнула горячий ком и набрала в грудь побольше воздуха, чтобы хватило сил сказать:
— Я достаточно терпела! И теперь ухожу от тебя!
— Уходишь? — Борис вскинул брови и, закинув голову, громко расхохотался. — Куда ты пойдешь? — Он все еще продолжал посмеиваться, пока брызгал на себя парфюм и внимательно разглядывал в отражении свой гладко выбритый подбородок.
— Неважно куда, лишь бы подальше от тебя! — От терпкого аромата у нее заслезились глаза.
Борис обернулся, медленно приблизился и наклонился к ее лицу. Она выдержала его взгляд, хотя волосы на руках буквально встали дыбом.
— Ну-ну… — с нехорошей улыбкой произнес ее муж. — Иди. Я тебя не держу. Только учти, что Тимофей останется со мной.
— Он тебе не нужен! — воскликнула она, и голос ее сорвался, застрял где-то в горле острой иглой. — И никогда не был нужен!
— А уж это не тебе решать.