— Ну что, — не особо уверенно произнёс Григорий, сделав шаг в сторону станка. — Раз такое дело, значит начинаем!

Гришка не просто давил, он слушал наподобие того, как делал это я. Он весь словно стал гигантским, но чутким ухом, ловящим малейший отклик в массе подвергшегося коррозии металла. Каждое микроскопическое, или даже воображаемое движение болта он чувствовал не только руками, а напряжением всех мышц. Он уловил ритм сопротивления, неравномерный, срывающийся. Болт не просто заклинило, его перекосило. И Гришка, сам того не осознавая, начал подстраиваться: чуть смещать точку приложения силы, менять угол, играть с направлением движения, как опытный взломщик сходится со сложным и необычным замком.

— Женька, — его голос прозвучал резко. — Не чисти, брось. Капни масла! Туда, туда, где Митька показал.

Женька, уже успевший отскрести половину узла до бледного, но чистого металла, замер. Раньше он бы огрызнулся или сделал назло наоборот. Сейчас он лишь кивнул, коротко и резко, и кончик маслёнки дрогнул у стыка. Ещё одна капля густой, тёмной жидкости впиталась в щель, исчезла, будто проглоченная испытывающим дикую жажду старым агрегатом.

— Сиплый, — не отрываясь от своего танца, бросил Гришка. — Глянь на стандартную схему. Там, где рычаг крепится к коромыслу, должен быть стопор или клинышек?

Сиплый, уже доставший из груды бумаг на полке старый справочник, сидел и, щурясь, сравнивал. Увы, у старого переплётчика в принципе не водилось технической литературы, подозреваю, что и эти добытые мной книги были бы в итоге использованы не по прямому назначению.

Митька, не разгибаясь, пополз вдоль основания, его пальцы скользили по чугуну, смахивая грязь и окалину. Через секунду он замер.

— Есть, — выдохнул он. — Не вмятина, но гладко. Стёрто, будто били неоднократно.

— Значит, штифт погнут, — голос Гришки сразу стал холодным. — Он и клинит. Его не сорвать, его надо… как-то «уговорить» выйти прямо. Женька, грей, но немного, аккуратно, паяльной лампой, но только место вокруг штифта. Быстро и точечно. Металл расширится неравномерно, даст нам возможность. Не знаю как, но надо!

Они не спрашивали меня, действовали сами, а я лишь наблюдал, чтобы иметь возможность вовремя предостеречь от роковой ошибки. Женька уже тащил нашу гордость — новенькую паяльную лампу, современнейшее изобретение. Его движения были лишены прежней суеты, теперь он был сосредоточен, словно хирург. Синее пламя рычащим языком лизнуло ржавый бок пресса. Вскоре металл начал нагреваться, запахло раскалённым маслом, пылью и ожиданием.

— Теперь всё, — прошипел Гришка. В его голосе впервые зазвучало нечто, граничащее с азартом. — Держи ключ, но не бить, а тянуть в такт. Раз… и…

Он не закончил. Вместо этого, вдохнув полной грудью, его спина и плечи напряглись в тугой, жилистый комок. Женька и Митька вцепились в длинную рукоять ключа, наброшенного на грань маховика. Сиплый упёрся ладонями в станину рядом, не столько чтобы помочь, сколько чтобы быть частью этого единого порыва. Четыре тела, четыре воли, четыре разных ритма слились в один единый пульсирующий поток.

Тишину разорвал звук. Но не тот, скрежещущий и беспомощный, что был совсем недавно. Это был низкий, глубокий, многослойный стон. В нём был хруст ломающейся ржавчины, скрип перекосившегося металла, и… чистый, звонкий голос сдвигающегося с места вала. Он шёл из самых недр пресса, будто пробудившийся великан поворачивался на каменном ложе.

Болт дрогнул. Не сорвался, не поддался, но дрогнул. На миллиметр. Может, на полмиллиметра. Но этого уже было достаточно. Это была уже победа, не силы над железом, а порядка над хаосом.

— Держи такт, — сквозь стиснутые зубы выдавил Гришка. Лицо его было багровым, на висках бились синие жилы, но в глазах горел холодный, ясный свет. — Не рвать, а вести.

И они повели. Больше не дёргали, а вели. Медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, повинуясь не физическому закону рычага, а новому, только что рождённому между ними закону синхронности. Каждый чувствовал напряжение в мышцах соседа, слышал его прерывистое дыхание, ловил кивок.

С каждым оборотом стон металла менялся. Из хрипа он превращался в скрежет, потом в тяжёлый, рычащий скрип, и наконец в чистый, низкий гул вращающегося хоть и насильно, но всё же вращающегося механизма. Когда болт, покрытый свинцово-серой окалиной и свежими, серебристыми задирами, вышел из гнезда на добрых пять сантиметров, Гришка не скомандовал «стоп». Он просто ослабил давление. И все, как по незримому сигналу, сделали то же самое.

Они отступили на шаг, расцепили пальцы, онемевшие от напряжения. Наступила тишина. Но не та, гробовая, что была после провала. Это была тишина после грозы, звонкая, полная отзвуков только что отгремевшего усилия.

Они стояли вокруг пресса, дыша на всю кузницу, как паровозы. Пот ручьями стекал с их лиц, смешиваясь с сажей и маслом. Ладони у всех были красными, стёртыми местами в кровь, а пальцы не разжимались до конца, застыв крючками.

И тогда Гришка поднял голову. Посмотрел на освобождённый болт, торчащий из станины, как вырванный зуб. Потом перевёл взгляд на Женьку, на Митьку, на Сиплого. И рассмеялся, громко, коротко и хрипло. Просто открыл рот, и из груди вырвался сиплый звук, больше похожий на стон, но по свету в его глазах было ясно, что это не отчаяние, а смех победителя.