Я видел, как его уверенность пошатнулась. Он подошёл ближе, вглядываясь в указанное мной место, водил своими грубыми, исцарапанными пальцами по гладкому, на первый взгляд, металлу.

— Не может быть… — прошептал он. — Но… звук…

Он отступил на шаг и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде не было ни злости, ни скепсиса. Был холодный, профессиональный интерес, смешанный с тенью уважения.

— Ладно, умник, — хрипло сказал он. — Допустим, ты прав. И что ты предлагаешь? Залить её расплавленным железом? Или весь пресс на свалку?

Я улыбнулся. Самое интересное только начиналось.

— Я предлагаю не чинить эту трещину. Я предлагаю сделать так, чтобы эта проблема не имела значения.

Слова «не имела значения» повисли в воздухе, как вызов. Колчин смотрел на меня так, будто я только что предложил заставить пресс парить в воздухе силой мысли.

— Объясняй, — бросил он коротко, в то время как его пальцы нервно постукивали по краю верстака. — И без твоих заумных штучек. Объясни, как трещина в станине может не иметь значения.

Я подошёл к прессу и провёл рукой по его корпусу, показывая траекторию.

— Вся нагрузка идёт вот по этому пути. Трещина здесь, и она как плотина на реке. Мы можем пытаться латать дыру в плотине, а можем просто прорыть новый канал и пустить реку в обход, чтобы плотину не размыло окончательно.

Я отошёл к груде металлолома в углу мастерской и начал в ней копаться. Старик следил за мной с нескрываемым подозрением. Через минуту я вытащил две массивные, слегка ржавые металлические пластины от какого-то приспособления.

— Вот наш новый канал, — я поставил пластины на верстак с глухим стуком. — Мы не будем чинить трещину. Мы создадим новую, усиленную конструкцию вокруг неё. Установим эти пластины с двух сторон станины, стянем их болтами. Они примут на себя основную нагрузку, а трещина останется в покое и не будет расширяться. Это как наложить шину на сломанную кость, когда кость срастается сама, а шина лишь не даст ей сдвинуться.

Колчин молча подошёл, взял одну из пластин, ощупал её вес, проверил на прочность. Его мозг, привыкший к прямолинейным решениям, переваривал идею ремонта через перенаправление силы.

— Хитро… — наконец вымолвил он. — А если не выдержит?

— Тогда треснет по-новому, но это маловероятно. Мы распределим нагрузку равномерно. Это даже увеличит общую прочность пресса.

Он ещё немного помолчал, разглядывая то пластины, то меня. В его глазах шла борьба. С одной стороны, было недоверие ко всему новому. С другой — чувства человека, который уже отчаялся починить своё орудие труда.

— Ладно, — сдался он, тяжело вздохнув. — Пробуй. Но! — он внезапно ткнул пальцем мне в грудь. — Всё делаешь здесь, при мне. И если сломаешь что-то ещё… — Угроза повисла в воздухе, не требуя окончания.

— Принято, — кивнул я. — Но и у меня есть условие. Когда я всё починю, то два мешка той самой, синеватой глины. Не той, что на поверхности, а той, что поглубже.

Старик снова уставился на меня с тем же странным интересом.

— Откуда ты, парень, про синюю глину знаешь? Её и не каждый гончар откопать рискнёт… Ладно, чёрт с тобой. Если починишь, два мешка с меня. Но сначала работа!

Он отступил, скрестив руки на груди, заняв позицию строгого надзирателя. Первый барьер был взят. Теперь предстояло самое сложное — не просто убедить словами, а доказать делом.

Я снял с себя сюртук, повесил его на гвоздь и закатал рукава. Воздух в мастерской сгустился, наполнившись ожиданием. Сейчас я буду не просто чинить пресс. Я буду проводить тончайшую хирургическую операцию, где скальпелем мне послужат молоток, зубило и моя воля, а пациентом будет упрямая железная махина.

Я принялся за работу под пристальным, колючим взглядом Колчина. Его молчание было красноречивее любых вопросов, он скорее ждал моего провала, чтобы с горьким торжеством указать на дверь.

Первым делом я взялся за вал. Его нужно было выправить. Любой кузнец его бы нагрел и начал колотить что есть мочи, рискуя перекалить металл или сделать ещё хуже. Я поступил иначе. Закрепив вал, я взял тяжёлый молоток с широким бойком. Я не бил с размаху. Я наносил короткие, точные удары по выпуклой стороне изгиба, заставляя металл «вспоминать» свою первоначальную форму. С каждым ударом я посылал в сталь крошечный, невидимый импульс. Не магию «залечивания», а нечто вроде команды «успокоиться», снять внутреннее напряжение, которое и вызвало искривление. Металл подчинялся, не как живой, а как очень упрямый, но разумный материал. Через десять минут вал, проверенный по контрольной линейке, лежал идеально ровным.