Я взял первый фартук. Кожа оказалась на удивление тяжёлой и податливой одновременно; она пахла не улицей и грязью, а трудом, порядком и чем-то основательным, почти домашним. Я протянул его Гришке.

— Это не униформа, — сказал я, и в тишине кузницы мой голос прозвучал не громко, но отчётливо. Довольно торжественно, но без намёка на театральность. — Это знак. Для своих. И для чужих.

Гришка принял подарок. Его пальцы, ранее привычные к скользкой стали отмычек и шершавым рукояткам ножей, медленно провели по гладкой поверхности, нащупали рельеф выбитого символа. Он не спешил надевать. Сначала рассмотрел, взвесил в руках, ощутил его вес, причём не только физический. Потом, также не торопясь, церемонно, перекинул через голову, застегнул пряжку на спине.

Кожаный фартук лёг на него идеально, как доспех, подчеркнув ширину плеч. Он выпрямился и из его осанки ушла привычная уличная сутулость, взгляд стал жестче и увереннее, словно добавилась новая внутренняя опора. Он не проронил ни слова, просто кивнул. Но в этом скупом движении было больше, чем в иных словах.

Я раздал остальные.

Митька, вечно сосредоточенный и немногословный, надел свой фартук быстро, торопливо, и тут же провёл ладонью по эмблеме, будто проверяя, не сон ли это. Его обычно неподвижное, каменное лицо дрогнуло, в уголках упрямого рта мелькнуло нечто вроде сдержанной, но гордой улыбки.

Женька, напротив, вертел фартук в руках, разглядывая строчку швов, скруглённые края карманов, чёткий узор шестерни.

— Молот и шестерёнка… — пробормотал он задумчиво. — Это типа… сила и работа?

— Скорее сила и знание, — поправил я мягко. — Одно без другого немного стоят.

Сиплый, самый молодой и угловатый, надевал свой фартук с видимой неловкостью, поправляя лямки, будто непривычную парадную одежду. Но когда пряжка щёлкнула, что-то изменилось. Его взгляд, обычно бегающий и неуверенный, нашёл точку на стене и замер. Он расправил плечи. На мгновение он перестал быть просто «Сиплым», уличным пацаном с дрожью в голосе. Он стал частью чего-то большего.

Теперь они стояли передо мной в ряд, уже не разношёрстная банда, а настоящая бригада. Кожаные фартуки, одинаковые и в то же время лежащие по-разному, стирали мелкие различия в потрёпанной одежде, подчёркивая общую принадлежность. Воздух в кузнице снова переменился. Он стал плотнее, солиднее, будто насытился не только запахами дублёной кожи, но и значением. Появилось ощущение цеха, но не казённого, а своего. Не места, где работают из-под палки, а там, где трудятся по праву и по выбору.

Я смотрел на них, и холодный комок тревоги, засевший в животе после визита Хромого, наконец начал таять, сменяясь другим чувством — острым, почти болезненным осознанием ответственности. Это были уже не просто наёмные руки. Это были мои руки, моя опора. И этот простой кожаный фартук был не просто куском выделанной кожи, он был первой, ещё не окрепшей, но уже проросшей стеной той самой крепости, которую я начал возводить здесь, в Собачьем переулке. Крепости не из камня и железа, а из людей, доверия и общего дела.

Гришка первым нарушил тишину. Он окинул взглядом своих ребят, потом устремил его на меня. В его глазах горел уже знакомый холодный азарт, но теперь в нём появилась новая нота уверенного в собственных силах собственника, хозяина положения.

— Теперь мы, — он ударил себя ладонью по кожаной груди, где красовалась эмблема, и звук вышел глухим, но весомым, — точно Мастерская.

Атмосфера, воцарившаяся после того, как они, уже в фартуках, разошлись по своим делам, была особой. Теперь она была не пустой, а густой, насыщенной, как воздух перед долгожданной грозой. Она низко гудела в ушах отзвуками недавней работы, пахла кожей, машинным маслом и тёплым металлом. Я остался один в центре этого нового пространства, которое уже не было просто заброшенной кузницей. Оно медленно, но неуклонно превращалось в место силы.

Пыль в луче керосинового фонаря замерла, словно её подвесили на невидимые нити. Горн давно потух, лишь угли, точно тлеющие рубины, хранили в себе угасающее тепло. Тишина стояла такая, что слышалось шипение фитиля в фонаре.

Я стоял перед Феликсом. Каркас высился в полумраке, скелет из арматурин и шарниров, в ключевых суставах уже были заложены комки податливой синей глины. Гришка, Митька, Женька и Сиплый отступили к стенам, образовав немой полукруг. В своих свежих кожаных фартуках они выглядели, словно ритуальная стража перед неведомым обрядом. Они даже старались дышать еле слышно.

«Вот ведь, Хромой», — пронеслось в голове, внезапно и не к месту. — «А при первом-то общении выглядел более… вменяемым, что ли. Не волчара, а просто хромой мужик с тёмным прошлым».

Мысль вертелась навязчиво, пытаясь отвлечь от главного. Я отогнал её.

— Не дрейфить, — сказал я вслух, и голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Не Гришке, который стоял ближе всех, с каменным лицом, а скорее себе. — И не таких обламывали. Да и с таковыми нам не по пути совсем. Отвлёк, зараза, от дела.

Не было ни страха, ни сомнений, лишь холодная, выверенная до деталей схема действий. Всё готово: каркас, сочленения, материал. Дело за главным: не приказать, не ударить волевым кулаком по безвольной материи. Оживить. Как с той глиной у Колчина. Как с упрямой лебёдкой Новикова. Инженерия духа, блин. Пора показывать мастер-класс.

Я снял свои грубые рабочие перчатки и швырнул их на верстак. Приложил руки к холодной металлической «грудной клетке» голема. Металл отдавал холодом, а под ним, в суставах, глина была чуть теплее, живая, дышащая влагой.