Как только дверь за Эдмоном закрылась, генерал Д’Эвре опустил голову на руку и вздохнул, прикрыв глаза. Его племянник был совершенно неисправим. Оставалось лишь надеяться на то, что желание умереть — это такая же его прихоть, как и все остальные и, удовлетворив её, он успокоится на этот раз уже навсегда.

***

В молчании они проехали по парижским улицам и миновали предместья. Ромини, привыкший, видимо, к подобным поездкам, держался равнодушно, чертя что-то карандашом в дорожной записной книжке. Покончив с этим занятием, он пролистал несколько страниц и, покачав головой, захлопнул блокнот и убрал его во внутренний карман шинели. Повернувшись к окну кареты, он коротко заметил, что они уже достаточно далеко от столицы. Эдмон взглянул в другое окно и таким образом, устроившись в разных углах кареты, они проехали до самого Лиона. Там Ромини приказал переменить им лошадей, которые уже с трудом стояли на ногах и осведомился у Эдмона, не желает ли он передохнуть. Эдмон отрицательно качнул головой.

— Тогда продолжим путь, — ответил Ромини. Он, казалось, не уставал совершенно.

Об оставленном в Вилье-сен-Дени, Эдмон старался не думать, хотя занять мысли во время этой поездки было нечем. Попытки убедить себя в том, что все так и должно было закончится, выглядели жалкими, но ничего вернуть уже было нельзя. Впрочем, намерений герцог Дюран не изменил: он по-прежнему ехал в Крым, чтобы пасть в бою за интересы Франции. Сожалел он лишь о том, что поступил с Идой, женщиной, которую любил, почти так же, как поступал со всеми остальными. Оставалось лишь уповать на то, что скоро этот ад, который по недоразумению именовали жизнью, должен был для него закончиться.

Когда они миновали Шамбери и уже приближались к границе, Ромини внезапно, словно вспомнив что-то, повернулся к Эдмону и спросил:

— Parli italiano, il Duca? (Вы говорите по-итальянски, герцог?)

Его выговор был ближе к французскому, чем к итальянскому, что свидетельствовало о том, что он либо очень долго жил во Франции, либо вовсе родился здесь.

— Forse non come te, ma abbastanza sopportabile (Возможно, не так, как вы, но вполне сносно), — ответил Эдмон, слабо улыбнувшись. Сосредоточенно-серьезное выражение на лице Ромини уступило место почти радостному, и Дюран с удивлением отметил, что полковник немногим старше его. Когда Ромини хмурился и задумчиво смотрел в окно кареты, ему можно было дать около сорока. Теперь же Эдмон ясно видел, что ему не больше тридцати.

— Ваш дядя говорил, что вы были влюблены в нашу страну и наших женщин, — произнес полковник, — поэтому я предполагал, что ваш итальянский должен быть весьма хорош.

— А вы сами, полковник Ромини? — спросил герцог.

— No, no, questo non funzioner`a (Нет-нет, так не пойдет), — засмеялся итальянец, качая головой. — Просто Данте. Или же Ромини.

— Так давно вы из Италии, Ромини? — повторил свой вопрос Эдмон.

— С рождения. Если честно, ещё даже до него. Может быть, я и ношу имя Данте Ромини, но в остальном я француз.

Дюран поймал себя на мысли, что чуть было не сказал «Соболезную», потому как итальянцы нравились ему куда больше соотечественников.

— Что меня ждет на войне? — спросил он, пристально глядя на собеседника.

— Хаос, кровь, боль и смерть. И холера, — пожал плечами Ромини. — Но, судя по всему, вы именно это и ищите.

— Это столь заметно? — мрачно усмехнулся Эдмон.

— Про вас мало говорят, но многие знают, Дюран. Надеюсь, вы простите мне, что я составил мнение о вас, исходя из сплетен, — ответил Данте, но Эдмон лишь качнул головой, словно говоря, что Ромини не за что извиняться:

— Это куда более правильное представление обо мне.

— В таком случае, мы с вами легкой сойдемся, — улыбнулся Ромини. — Я люблю честных авантюристов, Дюран.

— Я думаю, в окружении маршала де Сент-Арно много таких личностей.

— Авантюристов, Дюран, но не честных, — покачал головой Ромини, и, несколько коварно улыбнувшись, добавил, — И в ставке маршала почти никто не знает итальянский.

***

Клод, окончательно вышедшей из своего апатичного безразличия, был всерьез обеспокоен поведением своего лучшего друга. Мысленно он даже усмехнулся тому, что они, видимо, обречены до конца своих дней поочередно переживать друг за друга и пытаться вытащить из трясины декаданса. Последний раз Клод видел Эдмона на вечере у Боннов, и ничто в его поведении не предвещало скорый, даже внезапный, отъезд в Париж на неопределенный срок. Эдмон был как всегда весел, с удовольствием пил прекрасное вино, которое было на вечере, и с не меньшим удовольствием танцевал со всеми девушками округи. А тот факт, что Дюран уехал в Париж, по словам дворецкого, верхом, не взяв с собой ровным счетом ничего, да ещё и, скорее всего, на рассвете, и вовсе заставил Клода насторожиться. Его друг, Лезьё прекрасно знал это, не был человеком настроения и любой подобный порыв у него мог свидетельствовать только об одном: случилось то, что вывело всегда спокойного герцога Дюрана из равновесия, заставив его совершить почти что побег. Поэтому, отыскав в записной книжке парижский адрес Эдмона, Клод написал и отправил короткое, но крайне взволнованное письмо, и стал ожидать ответа, тщетно пытаясь продолжить изучать немецкий. Но смутное предчувствие и остро ощущаемое чувство тревоги мешали ему как следует сосредоточиться. Даже Охотник, словно чувствуя волнение хозяина и приближавшуюся очередную трагедию, пронзительно кричал и хлопал крыльями, как будто желал предупредить.

В то утро Клод, в который раз изучал материал, который для него любезно подобрала Ида, но не мог запомнить и двух слов. Все его мысли были заняты размышлением над странным поведением друга. В последние месяцы Дюран постоянно пребывал в каком-то крайне меланхоличном состоянии, но добиться от него ответа Клод так и не смог. Он и сейчас не надеялся на то, что Эдмон раскроет причину своего поспешного отъезда, но ожидание ответа стало чем-то вроде смысла жизни.

Устало вздохнув, Клод потер глаза и снова взглянул на текст, который пытался переводить. Это был, кажется, отрывок из какого-то романа. Клоду даже подумалось, что он читал его в переводе и может сказать, что было до переводимой им сцены и что случилось после. Сцена, сама по себе, была глупой и повествование могло совершенно спокойно обойтись и без неё, но автор отчего-то решил, что она необходима и только так читатель сможет составить правильное мнение о характере персонажа. Пустяковая ситуация, которая неожиданно показывала человека с такой стороны, с какой порой не показывали самые страшные жизненные потрясения и переживания. На мгновение Клод задумался о том, что, пожалуй, не встречал в литературе ничего более жизненного, что только мелочи способны показать истинную сущность человека, но тут же отбросил от себя листы с переводом и текстом, и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

Скрипнувшая дверь возвестила о приходе управляющего, который почти неслышно приблизился к столу и, забрав поднос с завтраком, к которому Клод едва притронулся, положил на край стола конверт, запечатанный черным сургучом, и лаконично доложил:

— Почта, господин Лезьё.

Клод кивнул и, выпрямившись в кресле, поглядел на конверт. Несколько мгновений он смотрел на него, боясь дотронуться. Что-то не нравилось ему в том, как был запечатан и подписан конверт. Почерк был угловатым и резким, принадлежавшим другому человеку, а не тому, который каждый вензель выводил с поистине каллиграфическим изяществом. Желая избавиться от этого липкого и неприятного чувства тревоги, Клод быстро разорвал конверт и, бросив его на пол, развернул письмо.