Двое жандармов осторожно взяли арестованного под руки и вывели из дома. Эдмон не сопротивлялся и спускаясь по широкой лестницы «Терры Нуары», чувствовал не один десяток глаз направленных в его спину. Казалось, слуги вылезли из всех уголков дома, чтобы проводить его в этот, возможно последний, путь. Лефевр и Роше шли впереди и молчали, каждый по своему осознавая свершившийся арест. В нескольких метрах от крыльца стояла внушительная карета, видимо тюремная. При её виде Эдмон непроизвольно поежился, мгновенно прогоняя с лица беспечно-насмешливое выражение. На козлах гордо восседал жандарм, кутавшийся в форменную шинель и словно засыпавший на ходу. Карета предназначалась для Лефевра, Роше, арестанта и одного жандарма, который видимо должен был предотвращать возможные попытки побега. Второй конвоир взобрался на козлы к своему товарищу, мгновенно заводя какой-то бессмысленный разговор. Эдмона несколько грубовато втолкнули в темное пространство экипажа первым, что позволило ему тут же забиться в угол и прислонившись головой к стенке закрыть глаза. Усталость, вызванная почти бессонной ночью, давала о себе знать и сейчас ему казалось, что он готов уснуть даже на этом неудобном жестком сиденье. Дорога в Париж обещала быть долгой и тихой, потому как Роше и Лефевр явно не были настроены разговаривать в присутствии жандарма и тем более арестанта, который хоть и выглядел спящим, вполне мог притворяться.

***

Клод влетел в холл «Виллы Роз» едва соскочив коня и чуть не сбив с ног Жака, не спрашивая ни у кого разрешения, ворвался в кабинет Иды. Средняя виконтесса Воле сидела в кресле и читала, когда в её тихом и темном уголке появился взмыленный, раскрасневшийся и задыхающийся кузен. Он рухнул в кресло напротив, не снимая ни пальто, ни перчаток, ни выпуская из рук хлыста, ни поздоровавшись с ней. Закинув голову и тяжело переводя дух, он несколько мгновений смотрел в потолок. Ида молча ожидала его слов, оглядывая с ног до головы. Волосы растрепаны, золотая прядь упала на лоб, лицо бледное, мокрое, щеки покраснели, галстук сбился, воротничок рубашки помялся. Она догадывалась, какую весть он принес. Но Клод не торопился говорить. Ида решила не торопить его и, спокойно поднявшись, хотя это спокойствие давалось ей с трудом, отошла к шкафу и убрала книгу на полку. Как только она встала, Клод мгновенно вскочил, так что средняя виконтесса Воле вздрогнула от неожиданности, и сделал круг по кабинету. Последовало ещё несколько секунд тишины.

— Эдмона арестовали, — наконец выдохнул Клод. Это было единственное, что он сказал, падая в кресло, в котором раньше сидела Ида, и закрывая руками лицо. Ида побледнела и, вздрогнув, отступила на шаг. Сейчас она благодарила Бога, за то, что Клод сидит к ней спиной и не может видеть её лица за высокой спинкой кресла. Стараясь взять себя в руки, она спросила громким, но всё же дрогнувшим голосом:

— И где его держат? В Венсенском замке, конечно же?*

Клод встал и повернулся к сестре. Он был бледен, почти так же как и белоснежный воротничок рубашки.

— В Консьержери**, — негромко сказал он. Ида медленно повернулась к окну и крепко сжала в кулаке нитку жемчуга на шее.

— Ида, оттуда не выходят живыми, — Клод стоял, опустив голову. — Точнее выходят, но редко. Я пришел тебя просить… Скоро будет суд… Я знаю, ты ненавидишь Эдмона… Но ты красноречивей Шэ д’Эст Анжа*** в сто тысяч раз, если захочешь, и я прошу тебя выступить на этом процессе, как свидетельницу защиты.

— Ты мне льстишь, — ответила Ида. Она и сама желала выступить на этом суде больше всего на свете и не важно, с какой стороны, она в любом случае защитила бы Эдмона. Но теперь, когда её просит это сделать Клод, она не должна соглашаться так быстро.

— Ида, прошу тебя… — Клод рванулся было к ней, но она остановила его властным жестом и ответила:

— Я подумаю. Я бы не хотела, что бы мое имя фигурировало в этом деле.

— Ида, речь сейчас не о твоей ненависти! — воскликнул Клод. — Речь о жизни человека! Неужели ты так его ненавидишь, что готова отправить на гильотину за то, чего он не совершал?

— Клод, успокойся, — Ида пыталась взять себя в руки. — Я всё прекрасно понимаю.

Клод снова опустился в кресло и, уронив голову на руки, негромко проговорил:

— Я понимаю тебя, ты не видишь в нём ни одного качества, ни одной черты, за которую его можно было бы любить, но он мой друг. Я не хочу потерять его. Я уверен, если бы ты была на его месте, он бы помог тебе. Он не так плох, как его видит общество.

Ида снова отвернулась к окну, скрестив на груди руки. А ведь она могла бы быть на его месте. Могла бы сейчас сидеть в камере Консьержери. Могла бы ждать помощи от единственного друга и уповать на чудо, мучить себя мыслями о предстоящей казни, представлять суд, свою дорогу на эшафот.

— Хорошо, — прошептала она дрогнувшим голосом, — я выступлю свидетелем защиты, но только если меня вызовут в этом качестве.

Клод бросился к застывшей сестре и, обхватив её за плечи, радостно воскликнул:

— Боже мой, Ида, я знал, что ты согласишься! Эдмон не останется в долгу, он всё же не так циничен и неблагодарен, как о нём говорят.

— Я делаю это не ради него, — средняя виконтесса Воле мрачно отстранилась от брата. — Я делаю это ради тебя, Клод. У меня мало друзей и я знаю, как больно их терять. Я не хочу, что бы ты терял человека, которым дорожишь.

Как она бесчеловечно врет… Так правдоподобно, что, наверное, даже Бог поверил бы в эту ложь, стой он сейчас перед ней. Да, ей бы не хотелось, что бы её брат лишился друга, но это был второй мотив. Основополагающим была её собственная любовь. И чувство вины, которое ужасно её мучило. Ощущение, что это убийство случилось из-за неё. А теперь к этому прибавиться ещё и чувство вины по поводу того, что она своим эгоизмом оскорбляет самого чистосердечного человека из всех ей известных.

— Я немедленно поеду в Париж и навещу его в тюрьме, — Клод заметно оживился и теперь болтал, не обращая внимания на то, что сестра его не слушает.