— Понимаю ли я, что мне с чисто французским изяществом отсекут голову на глазах половины Парижа? — с ухмылкой перебил друга Дюран. — Прекрасно понимаю, Клод. И полагаю, что это будет весьма интересное зрелище, я бы и сам не отказался посмотреть на это.

— Речь о твоей жизни! — почти выкрикнул Клод. Сейчас друг вызывал у него лишь бессильное раздражение столь беспечным отношением к самому себе. Раздражала эта привычная насмешка, которая была совершенно не к месту.

— Я прекрасно понимаю и это. Поэтому я переписал завещание на всякий случай.

Лезьё всплеснул руками и отвернулся от решетки, запрокидывая голову и глядя в небо. Это уже было невыносимо. Казалось, за жизнь Эдмона он переживал больше, чем сам герцог де Дюран, которого перспектива быть казненным за убийство, кажется, даже привлекала.

— Клод, — голос друга, резко ставший серьезным, заставил Клода вновь вернуться к решетке. — Я не ценю свою жизнь, это правда. Может быть, я даже желал бы обвинительного приговора, если бы был склонен к меланхолии и апатии. Но, к несчастью, дело в том, что земле придется носить меня, пока я сам не решу её покинуть. А я ещё не принял этого решения.

Лезьё молча стоял, прислонившись плечом к решетке, скрестив на груди руки и не глядя на Эдмона, который теперь молча смотрел на него несколько извиняющимся взглядом.

— Заседание, скорее всего, состоится в конце недели, и дело наверняка будет слушаться в один день. Им нет смысла растягивать это сомнительное удовольствие.

— Почему бы тебе просто не заплатить кому-нибудь? Я не верю в то, что нет того, кто мог бы закрыть это дело за хорошую сумму, — внезапно произнес Клод, переводя взгляд на друга. Эдмон удивленно приподнял бровь, и его губы вновь тронула красивая усмешка:

— Святые угодники, что я слышу? Сама порядочность и честность современного общества предлагает мне дать взятку.

— Какая уже разница, — отмахнулся Лезьё, пропуская мимо ироничный укол.

— Клод, этот процесс превратят в настоящий фарс с девизом «равенство перед законом», — покачал головой Эдмон. — Мне легче пережить этот суд, чем договариваться с тем, кто может его предотвратить. К тому же, из тюремной камеры это делать крайне неудобно, а мои родственники предпочли от меня откреститься, как делали всякий раз, когда я попадал в какой-нибудь скандал.

— Я вполне мог бы заняться этим, — решительно заявил Клод.

— Ты — воплощение общественной совести, — назидательным тоном ответил Дюран, — И единственный человек, которого я, кажется, не смог испортить своим влиянием.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Что ты будешь спокойно ожидать того момента, когда тебя вызовут в суд как свидетеля защиты. Этим ты мне поможешь куда больше, чем попытками дать кому-то денег, — закончил свою речь Эдмон и оглянулся на охранника за спиной. Время свидания выходило.

— Хорошо, — коротко бросил Клод, быстро пожимая руку друга через решетку. Он, конечно же, лгал. Разумеется, он не собирался, да и не мог, сидеть, сложа руки и ждать суда, когда его лучший друг был в тюрьме. Предприимчивый мозг Клода уже работал в поисках наиболее подходящего решения и Эдмон, судя по усмешке, с которой он отошел от решетки, прекрасно это понимал. Впрочем, и у него самого уже зрел в голове план.

***

Вернувшись в отель так же пешком, Клод зашел в свой номер и, сняв мешавший сюртук, бессильно упал в кресло. Что делать он не знал. Дать взятку действительно казалось ему самым простым и очевидным решением, но как только он задумывался о том, сколько денег на это должно было уйти, и какой за этим должен был последовать скандал, ему становилось дурно. В том, что предстоящий процесс будет превращен в фарс, Эдмон был прав, и Клод это прекрасно понимал. От всех этих мыслей, к которым примешивалась и полная напряжения бессонная ночь, в голове царил совершенный хаос.

Подумав о том, что ему нужен более беспристрастный взгляд на ситуацию, Лезьё медленно перебрался из кресла за бюро в углу и написал брату необычайно путаное письмо, в конце которого, как и предполагал Жером, была просьба приехать в Париж при первой возможности. Запечатав конверт с эмблемой отеля, Клод снова пододвинул к себе чистый лист бумаги и замер над ним, думая о том, стоит ли писать ещё и Иде. Рассудив, наконец, что его кузине судьба герцога Дюрана не столь интересна и не вызывает такой бури переживаний, как у него Клод отложил перо и, медленно встав, направился к кровати. Ему нужно было поспать, потому что сейчас он чувствовал себя совершенно разбитым.

Резким движением сорвав с шеи душивший его галстук, Клод, не раздеваясь, повалился на шелковое покрывало, причем поперек кровати, и мгновенно провалился в тяжелый сон, не менее беспокойный, чем день.

***

До Парижа Клод, несомненно, доехал, и, конечно же, навестил в тюрьме своего друга, но Ида прекрасно понимала, что ей нужно лично оценить масштаб предстоящей битвы, а для этого требовалось отправиться в Париж и самой встретиться с Эдмоном. Но сделать это было не так уж и легко, главным образом, потому что её появление в тюрьме, да и сама поездка в Париж, вызвала бы сплетен. Человеку, у которого есть тайны, кажется, что любое неосторожно оброненное слово, брошенный взгляд, любое движение, могут выдать его тайну или, по меньшей мере, заронить в мысли окружающих искры подозрения. Разумеется, она всегда могла сказать, что едет к брату, который умчался в столицу при первой же возможности, но даже это вызвало бы подозрения. Особенно, если учесть, что брату она тоже не желала попадаться на глаза, как не желала приезжать к нему без специального приглашения. В конце концов, ей нужно было выдерживать свою роль в этой истории. Если бы впоследствии он узнал, что она перед процессом ездила в Париж повидаться с ним и при этом не выполнила этой цели своего визита, то можно было рассчитывать на хладнокровный, пристрастный допрос со стороны Клода. Оставалось лишь уехать тайно, но это было сделать сложно, так как пришлось бы каким-то образом скрывать свое отсутствие в течение целого дня. Жюли, конечно же, можно было ничего не объяснять, но вот для Моник требовались объяснения. Впрочем, решение пришло достаточно неожиданно.