— Да, мне это о многом говорит, мадемуазель Алюэт, — его голос по прежнему был холоден и Ида невольно уловила в нём интонацию Эдмона. — Например, что вы стремитесь осудить не разбираясь. Знай вы лучше человека, которого осуждаете, то вам было бы известно, что он ненавидит оправдываться.

В поисках поддержки он инстинктивно глянул на Иду, которая молча указала глазами в сторону дороги. Действительно, уйти сейчас было самым разумным выходом, тем более, что кормить эту девушку пищей для сплетен Клоду не хотелось.

— А теперь сожалею, но меня ждут дела, мадемуазель Алюэт. Был рад встрече с вами, — Лезьё поклонился как можно более галантно, что со стороны выглядело как некоторая издевка, и, быстро развернувшись на каблуках, направился по улице. Ида, которая всё ещё пребывала с Катрин в состоянии конфронтации, лишь высокомерно кивнула и двинулась следом за братом. Катрин только хмыкнула и тоже развернувшись, отправилась рассказывать о том, как нелюбезно с ней обошлись.

— Мне этого не выдержать, Ида, — хриплым голосом произнес Клод, ничуть не сбавляя шаг. Ида ничего не ответила и Лезьё вдруг резко остановился, поднимая на неё умоляющий взгляд:

— Хоть ты скажи мне, что веришь в его невиновность!

Средняя виконтесса Воле опустила глаза. Да, она хотела бы верить в невиновность Эдмона, если бы только она не видела, как он нанес этот удар своей рукой. Она хотела бы верить в то, что человек, которого она любит, чист перед законом и не предпринимает попыток оправдаться именно поэтому, но она знала, что он виновен.

— Я верю в объективность, Клод, — как можно мягче сказала она. — А он, согласись, единственный, у кого был мотив.

Клод не сводил с неё потемневших серых глаз. Сейчас он был серьезен, как никогда, и Ида поспешно добавила, поднимая на брата взгляд и пытаясь изобразить на губах улыбку:

— Но ведь это было бы слишком просто. Разве у нас здесь что-то бывает простым?

Клод облегченно выдохнул. Что ж, его сестра хотя бы не откровенно против. Он не ожидал даже этого, если быть честным.

— Надеюсь, что могу рассчитывать на твою поддержку, дорогая кузина, — произнес наконец Клод и, не дожидаясь ответа, слегка поклонился, — Был рад тебя видеть.

— Если понадобиться готовый выслушать собеседник, всегда можешь приехать, — виконтесса Воле присела в ответном реверансе. Да, она всегда его выслушает и поддержит, даже не смотря на то, что должна носить на лице эту маску ненависти к тому, кто ей дороже всех. Теперь это будет даже тяжелее чем обычно, особенно перед лицом неизвестности, которая окутывает его судьбу. Сколько раз уже за эти дни она безнадежно мечтала о том, что бы время повернулось вспять. Тогда бы она остановила руку Эдмона, даже если бы после Лоран рассказал всем правду. Лучше позор и унижение, косые взгляды в спину и высокомерные в глаза, чем знать, что тот, кого ты любишь, — убийца и, что ещё страшнее, знать, что его ждет суд.

***

Эдмон ждал, когда, наконец, на пороге «Терры Нуары» снова появиться Лефевр, сияющий неподдельной радостью и объявит ему, что он, герцог Эдмон де Дюран, арестован по подозрению в убийстве Андре Лорана и должен быть сопровожден в тюрьму, где ему предстоит пребывать вплоть до суда. Он даже желал этого, потому что его арест означал бы начало конца этой истории, логическую и ожидаемую развязку. К тому же, в тюрьме ему наверняка разрешат увидеться с кем-нибудь. Сидеть здесь, в четырех стенах этого дома, ему было не выносимо. Родовое поместье теперь казалось ему похожим на склеп, а он был ещё слишком жив, для того чтобы спокойно терпеть эту атмосферу. Слуги всё ещё почтительно кланялись и обращались к нему «господни герцог», но Эдмон видел, что они отсчитывают время до его окончательного падения. Он чувствовал то, что чувствует умирающий, когда родственники понимают, что смерть уже неизбежна и перестают скрывать жадный блеск в глазах. Городские сплетни, он нисколько не сомневался в этом, уже с некоторым сожалением обрекли его на гильотину. Он хорошо знал общество, а потому прекрасно представлял себе, как люди начинают злорадно перешептываться, когда в поле их зрения попадают Клод или Ида. Друг убийцы и враг убийцы, но по роковому стечению обстоятельств брат и сестра. Вся его жизнь была переполнена иронией, как и он сам, а смерть видимо будет под стать жизни.

В ночь с 24 на 25 апреля, под давлением мрачных мыслей, которые одолевали его в тюрьме, которой стал для него собственный дом, и выдержанного арманьяка, Эдмон уселся за стол в своём кабинете и переписал своё завещание. В голове стояла уже давно ставшая привычной пьяная пустота и не отвлекаясь от написания документа, Эдмон подумал, о том, что с тех пор как он приехал в «Терру Нуару» его каждодневная норма алкоголя увеличилась уже почти втрое. Поставив внизу листа роспись он поглядел критическим взглядом на новый текст своей последней воли. Подчерк, что странно, был ровным и спокойным, а выражения такими сухими и бездушными, что он даже поразился этому. Не то чтобы герцог Дюран всерьез решил умереть, но он всегда допускал любое развитие событий и теперь считал этот вариант одним из самых вероятных. Сложив завещание он убрал его в конверт и, запечатлев на алом вязком сургуче фамильную печать, подписал на обороте: «последняя воля и завещание герцога Эдмона Кармеля Антуана де Дюрана». Конечно, у него уже было завещание, хранившееся в нотариальной конторе в Париже, но оно ему никогда особенно не нравилось. Вероятно, потому что было написано в пьяном бреду юношеского максимализма и требовало, в насмешку над отцом, похоронить его рядом с матерью, а состояние равными долями разделить между всеми его женщинами, список которых был хвастливо приложен. Оставив конверт с завещанием на столе, среди неоплаченных счетов, чтобы его нашли как можно быстрее, Эдмон откинулся на спинку кресла и просидел так, постепенно трезвея, около часа. Когда к горлу подступила тошнота, а голова начала кружиться, свидетельствуя о том, что опьянение проходит, герцог, пошатываясь, поднялся и распахнул окно, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние. В помещение ворвался холодный ночной воздух, принося вместо облегчения озноб. Закрывая окно, Дюран в который раз подумал, что мог бы совершенно спокойно выпрыгнуть из него, сбежать и тем самым усугубить свое положение. Сейчас, в мрачном темном кабинете, ему казалось даже странным, что его не преследует призрак невинно убиенной жертвы. Терзания совести, так красочно описываемые в романах, его тоже не мучили. Ему по-прежнему было все равно.

Когда в окна забрезжил рассвет он наконец перешел из состояния глубокой задумчивости к состоянию глубокой дремоты, от которой он внезапно очнулся, когда уже совсем рассвело. Часы на каминной полке показывали восемь. Эдмон с усилием поднялся. Из-за сна в кресле тело ломило и хотелось как можно быстрее сесть обратно. Пройдясь по кабинету в попытке размяться, он замер возле зеркала. Лицо казалось похудевшим, глаза были мутными и уставшими, под ними темнели синяки, как доказательство того, что последние ночи были напряженными. Костюм помялся и на осунувшихся плечах смотрелся как на покойнике. Усмехнувшись этой мысли Эдмон, пошатываясь, вышел из кабинета и направился в свою спальню. Нужно было переодеться и привести себя в порядок. Если Лефевр захочет приехать сегодня, а он в этом не сомневался, то он должен выглядеть соответственно своему устоявшемуся в обществе образу. Эдмон де Дюран и ночь, полная мрачных раздумий? Никогда. По крайней мере не так, что бы об этом знали те, кто был для него врагом.