Посередине его спальни лежала на ковре свернувшаяся в клубок Арэ. Когда хозяин вошел, она лишь подняла на него темные глаза и издала жалобный звук. Как будто всё понимала и знала. Эдмон протянул к ней руку и животное поднялось на зов, пристраивая голову под его ладонь. Потрепав свою любимицу по лохматой шее, Эдмон взглянул на кровать, на которой в аккуратном порядке была разложена выглаженная и вычищенная одежда. Он совсем забыл, что велел ещё вчера подготовить один из лучших своих костюмов, который предназначался для особенно важных визитов и вечеров. Это была очередная его насмешка над судьбой, с которой они смеялись друг над другом всю жизнь. Медленно сняв сюртук и жилет Эдмон подошел к зеркалу и снова посмотрел на себя, на этот раз своим обычным критическим взглядом, каким созерцал себя каждое утро в этом самом зеркале. Не помешало бы побриться и принять ванну, в тюрьме он вряд ли будет окружен какими-либо удобствами.

На нетерпеливый зов хозяина явилась заспанная полуодетая горничная, которая вначале даже не понимала, что от нее требуется. Поняв, наконец, суть приказа она поклонилась и быстро побежала будить остальных, чтобы приготовить всё для обычного утреннего ритуала герцога, с помощью которого он приводил себя в порядок каждое утро.

Через два часа ожиданий и кропотливых приготовлений Дюран вновь стоял перед зеркалом застегивая на запястьях золотые запонки с голубыми топазами. В галстуке красовалась такая же изысканная, но простая булавка. Накрахмаленный воротничок кипенно-белой рубашки изящно обхватывал шею. Фрак сидел на нем так, как будто он родился в нем, на жилете поблескивала золотая цепочка часов с небольшим брелоком. Удовлетворившись, наконец, своим внешним видом Эдмон быстрым шагом спустился в кабинет. Не изменяя своим привычкам, он попросил кофе и, пройдясь по кабинету, остановился напротив лежавшей на столике возле камина скрипки, его постоянной спасительницы. Он уже давно не брал её в руки и инструмент был сильно расстроен. Кое-как настроив его на слух, Эдмон извлек несколько нот любимой мелодии, сильно фальшивя, и поморщился. Продолжая ходить по кабинету кругами он попробовал начать второй раз, и третий, и четвертый. На пятый соната Альбиони, наконец, приобрела торжественность, подобающую церковной музыке прошлого столетия. Прервавшись на чашку кофе Эдмон вернулся к недоигранной сонате. Он мог часами ходить по комнате играя одно произведение за другим, даже не задумываясь о том, куда падают его пальцы: в такие минуты раздумий он, как ни странно, никогда не фальшивил и не ошибался. Звуки музыки успокаивали, направляли мысли в какое-то своеобразное русло и будущие не виделось столь мрачным, как накануне, когда размышления происходили с бутылкой спиртного. К тому же, скрипка была для него третьим, что заставляло забыть обо всем на свете. Возглавляла этот список разумеется Ида. Поэтому, когда на пороге его кабинета, как всегда ворвавшись без доклада, появился Лефевр и маячивший за его спиной Роше, Эдмон не обратил на них ни малейшего внимания, продолжая играть, медленно прохаживаясь по комнате.

— Герцог де Дюран, — Лефевр кашлянул, но Эдмон вновь его проигнорировал, — у меня есть ордер на ваш арест.

— Прекрасно, — отозвался Эдмон, не прекращая играть и Роше вновь почувствовал прилив уважения к этому красавцу. — Поздравляю, детектив.

— Я обязан доставить вас в тюрьму, где вы будете пребывать до суда, — объявил Лефевр, поднимая вверх бумагу с гербом и печатью.

— Великолепно, — снова ответил Эдмон, преодолевая один из сложнейших пассажей.

— Может быть, вы прекратите это, наконец? — Лефевра выводило из себя спокойствие этого человека и его насмешка надо всем, с чем он сталкивался.

— Господин Лефевр, это одно из красивейших произведений в своем жанре, а я не такой уж плохой исполнитель, — Эдмон непременно усмехнулся бы, но скрипка мешала это сделать. — Я могу узнать, в какую тюрьму меня отправят?

— В Консьержери, — Лефевр вскинул голову, наблюдая за реакцией Дюрана, но тот продолжал спокойно играть. Не то что бы ему было совсем наплевать на свою жизнь, но определенная степень безразличия присутствовала. Консьержери, в конце концов, считают лучшей из всех парижских тюрем, она вполне достойна наследника герцогской фамилии. Правда, мало кто из её узников вышел на свободу, большинство закончили свои дни на эшафоте. Уверенно взяв последние несколько нот Эдмон резко выпрямился и, все ещё держа инструмент у плеча, спросил:

— Я могу оставить короткую записку другу?

Лефевр неуверенно кивнул и настороженно проследил за тем, как Дюран бережно положил скрипку на её прежнее место и подошел к столу, как будто арестованный мог в любую минуту предпринять попытку к бегству. Эдмон же замер над листами бумаги, не зная, что написать. Наконец, спокойным и ровным подчерком он вывел два предложения: «Меня арестовали. До суда я буду в Консьержери». Уверенно подписав свое короткое послание, он сложил лист пополам и подозвал одну из служанок, которые маячили за дверью с любопытством ожидая развязки драмы.

— Попроси кого-нибудь доставить это господину Клоду Лезьё и побыстрее, — с божественной спокойной улыбкой приказал он, отдавая листок несколько смутившейся девушке, которая поспешила выскользнуть из кабинета. Молча проводив ее взглядом, Эдмон медленно прошел через кабинет и обойдя Лефевра и его помощника направился сквозь мрачную анфиладу комнат к выходу.

— Вы что, поедите в тюрьму во фраке и бриллиантовых запонках? — воскликнул Лефевр, быстро бросаясь следом.

— А почему бы и нет? — спокойно приподнял бровь Дюран, принимая из рук дворецкого плащ, и накидывая его на плечи добавил,- и это, кстати, топазы.

— Это тюрьма, а не светский раут! — не выдержал наконец Рено.

— А я герцог, господин Роше, — все так же спокойно парировал Эдмон. Лефевр закатил глаза, что в любой другой момент могло бы показаться несколько театральным, поражаясь ветрености всех без исключения аристократов, которых заботит лишь внешний вид, как свой собственный, так и чужой. Ему казалось это возмутительно дерзким: он пришел арестовать этого преступника, а он рассуждает о том, в каком фраке ему надлежит быть в тюремной камере и играет на скрипке. Впрочем, теперь это должно иметь мало значения, раз герцог де Дюран вскоре ответит за все свои проступки.

— Вы наденете на меня наручники или мне будут оказаны честь и доверие? — с холодной усмешкой прервал его размышления Эдмон, натягивая перчатки из серой кожи, в тон плаща.

— Вам будет оказано доверие, хотя вы этого и не достойны, — не менее гордо ответил детектив, вскидывая голову. Разумеется, дело было не в доверии, пропади оно пропадом, а в том, что заковывать наследника герцогской фамилии в наручники было бы немного нагло. В конце концов Лефевр, к величайшему своему сожалению, вел его всего лишь в тюрьму, а не на эшафот. Другими словами детектив, будучи человеком мстительным, опасался, что если Дюрана оправдают, хоть шанс и был мал, то тот припомнит ему и обвинение, и домашний арест, и наручники, и непозволительную дерзость.