Де Бри откинулся назад, сцепив пальцы на животе, почти как Будда. Но больше был похож на Сиднея Гринстрина.

— Публично?

— Да.

— И вы надеялись, что я помогу справиться с атакой средств массовой информации, которая последует за ее, так сказать, выходом из шкафа?

— Да.

— Почему? Но почему я должен помогать? Есть ли необходимость раскрываться?

— Другим от этого будет польза, — сказал Чарльз. — Еще не так давно законы запрещали прокаженным голосовать и создавать семью. Ситуация изменилась, но большинство людей, страдающих болезнью Хансена, продолжают держать этот факт в секрете, иначе рискуют потерять работу и подвергнуться остракизму со стороны сообщества.

— О каком количестве людей идет речь?

— Пять тысяч, — быстро ответила она. И, чтобы заполнить паузу, добавила: — В нашей стране.

— Капля в море избирателей, — прикинул Де Бри.

— Я не собираюсь и не собиралась когда-нибудь рассчитывать на их голоса, — оскорбилась она. — Им нужен лидер, достаточно крутой политически, чтобы развеять мифы.

— Мифы так просто не сдаются, — заметил Де Бри. — Какой лидер? Добиться для них права сидеть на передних местах в автобусах?

Она проигнорировала столь жестокий сарказм.

— Есть проблема, которая требует безотлагательного решения. Болезнь Хансена неизлечима, но с ней можно жить. Понимаете разницу? Обычное сдерживающее лекарство — дапсон — в пугающем количестве случаев стало малоэффективным. Есть другие лекарства, но очень дорогие и дают неприятные побочные осложнения. Одно из них — тиладомид. Очевидно, его нельзя принимать молодым людям, которые еще хотели бы иметь детей. Проказа не передается новорожденному от матери.

Снова вступил в разговор Чарльз:

— По всему миру — двадцать миллионов больных, это не капля в море. Восемьдесят процентов не получают совершенно никакого лечения. Если дапсон потеряет эффективность, то и все девяносто процентов больных останутся без лечения. При теперешней ситуации с иммиграцией у нас здесь все больше случаев заболеваний — только в Нью-Йорке один-два в неделю. В действительности возможно, что вдвое больше: мало кто из врачей видел проказу, и нередки ошибочные диагнозы. Мы говорим о большой медицинской и социальной проблеме. Фрэнсис могла бы кое-что сделать.

— Я ее просто вижу, отчетливо вижу, — задумчиво произнес Де Бри, — в занюханном офисе, вдали от Юнион Сквер, председателем Национального комитета по болезни Хансена. Скобки открываются. Пожалуйста, не называйте ее проказой, скобки закрываются. Полупустая комната, колченогий стул, один древний телефонный аппарат с вращающимся диском, папки в обувных коробках, на стене прошлогодний календарь. Вот результат рассекречивания, которое вы предлагаете.

С другой стороны, сохранение тайны позволит политическим амбициям Фрэнсис Мак-Алистер цвести пышным цветом. Прокаженный губернатор, сенатор или президент, даже прокаженный прокурор Южного округа Нью-Йорка, если никому не известно о его заболевании, может сделать во сто крат больше для больных проказой, чем любой просто прокаженный гражданин, даже если все всё о нем знают. Следовательно, мой вам совет — нет, нет и еще раз нет. Тысячу раз решительное нет, ни при каких обстоятельствах, не накликайте беды.

Чарльз старался не смотреть на Фрэнсис.

— Ты предлагаешь ей обман, — в голосе звучала незнакомая дрожь.

— Чак-Чак, — вздохнул Де Бри. — С каких это пор ты стал таким яростным поборником правды? Я-то знаю, кроме Уотергейта, приливы профессиональной честности. Но даже этот запой длился долю секунды. Насколько я могу судить, никто — публично или в частном порядке — больше, чем тогда, ни в чем не признается. О Господи, моя работа от этого легче не становится. Кстати, о секретах. Ты уже рассказал мисс Мак-Алистер о Памеле Йост?

Ответа не последовало.

— Я от тебя другого и не ждал… Однажды, давным-давно, советник, Чак освещал убийство. Один человек, актер, ты о нем, скорее всего, не слышала, был убит взломщиком, которого застукал, когда тот выносил «Тринитрон». Актер схватил нож, кухонный нож и успел до того, как вор подстрелил хозяина, нанести ему смертельную колотую рану в живот. Единственным свидетелем этого зверства в духе Кровавого Якова оказалась жена потерпевшего — Памела Йост…

— Де Бри.

— … Чак влюбился в Памелу, которая была, конечно, полный отпад. Для Чака, а он не просто слащавый романтик, особенно важно то, что она была сногсшибательна, несмотря на стигму — родимое пятно, покрывающее почти половину лица. Невус, так это называется, а в народе говорят «пятно портвейна». У Горбачева, главного коммуниста, есть такое на лбу.

«Пятно портвейна» Памелы Йост для Чака то же самое, что и твоя проказа. Влюбившись в Памелу, вопреки ее ненормальности, он исключительно привязал ее к себе. И с тобой он устраивает такой же эмоциональный шантаж. Ты знаешь толк во власти, Фрэнсис. Ты занимаешься властным рэкетом, и я тоже, и Чак — того же поля ягода, хоть притворяется любителем. Любитель-то он любитель, но очень одаренный. Не все понимают, что подавление — это наглое сострадание. Он обнаружил темный год в твоей биографии, выведал, каким образом ты его провела, и, вместо того чтобы держать варежку закрытой, святое дело, истинно рыцарский поступок, он стал размахивать у тебя перед носом твоей тайной, которую, по его заявлению, с тем же успехом можно разделить на двоих.