В дверь постучали, и в первый момент Кейт подумала, что это к ней. Потом она сообразила, что у нее не такая квартира. Входная дверь располагается на уровне улицы, а сама квартира — на втором этаже. Надо подниматься по узкой лестнице, иногда Тим возникает в гостиной, а она и не слышала, как он открывал дверь. То же самое часто случается и с ним, но Кейт считает, что Тим — жертва рок-н-ролла, глух на одно ухо, ему приходилось играть слишком громко, довольно часто и очень продолжительное время — десять лет. И она не воспринимает всерьез эти случаи, потому что ее появление не пугает Тима до смерти, как ее пугает его появление. Особенно в последнее время. Особенно сейчас.

Стук в дверь, как, наконец, дошло до Кейт, был записан на пленке, и за ним послышался мужской голос, кто-то извинялся за очередное вторжение, мол, дело в том-то и в том-то. Кейт так и не поняла, в чем все-таки дело. Потом Мак-Алистер извинилась за перебой и предлагала вместе пообедать, «если вы свободны».

— Да, действительно. Да. Конечно. Было бы очень славно.

— О, Чарльз, — сказала Кейт, — мог бы ты хоть раз отказаться?

— Пять тридцать не очень рано?

— Пять тридцать — отлично.

— Пять тридцать — отлично, — передразнила Кейт и устыдилась. Над мертвыми не шутят.

— Если бы мы могли задержаться, только на минутку, вы бы ответили еще на один мой вопрос?

— О?

Зазвонил телефон. У Кейт. Она остановила пленку и позволила аппарату звонить. Пусть себе трезвонит и трезвонит. На двадцать втором звонке не выдержала, сняла трубку и рявкнула:

— Оставь меня в покое, сукин сын!

На том конце провода он или она дали отбой.

Кейт включила режим набора и набрала номер телефона, записанный на карточке день тому назад. После двух гудков трубку снял мужчина.

— Да, говорите.

Кейт положила трубку. Боязнь сцены. Она глубоко вздохнула, снова набрала, услышала сигнал «занято». Тогда пошла на кухню, перемотала пленку, снова послушала «Пурпурный дождь» и посмотрела в окно. Никто не прошел, пока звучала песня, а после она вернулась в комнату и снова набрала номер.

— Говорите.

— Можно… можно лейтенанта Милнера?

— Кто это?

— Мое имя ничего ему не скажет.

— Э, вы не знаете. Он помнит тысячу людей. Миллионы.

— Вот что я имею в виду. Прошли годы со времени нашего знакомства.

— Вы знакомы с Милнером?

— Ну, нет. Просто так. Я его не знаю. Прошли годы, и он не помнит меня.

— Кейт?

Она чуть не бросила трубку.

— Лейтенант Милнер?

— Кейт Нейсмит, так?

— Как вы узнали?

— Я думал о вас.

— Правда?

— На все сто. Чарльз Айвс и все такое.

— О да. Конечно. Чарльз.

— Вы поэтому звоните, да?

— Да?

— Восемь лет, Кейт, восемь лет будет этим летом, если оно когда-нибудь наступит, с тех пор как мы дружили, ты, я, Чарльз и все остальные. Итак, что случилось? Ты загрустила?

— О Чарльзе?

— Естественно. Почему бы и нет. В том смысле, что когда человек умирает, люди не поминают старые обиды.

— С того самого лета я не видела Чарльза, лейтенант.

— Дейв. Я знаю, ты здорово на него наехала, когда он бегал за той самой Йост, но я не уверен, помирились вы или нет. Памела Йост, кажется, так ее звали? Я все время путаю, Памела или Пола. Мне принесли папку, но я еще не рассмотрел.

«Если я буду продолжать так с ним разговаривать, телефон снова не зазвонит».

— Памела. Дейв?

— Да, Кейт?

— Я написала Чарльзу письмо, что не желаю больше его видеть и уезжаю из города, если не надолго, то, наверное, не на несколько дней. Меня не было всего пару месяцев, так вышло. Заскучала по проклятому уродливому, перенаселенному, шумному и вонючему месту…

Милнер посмеивался.

— … и мне самой не больно нравилось превращаться в этакую важную птицу. Я устроилась преподавателем, знал ты или нет, учителем французского языка в средней школе, в маленьком академическом пруду, вроде Портленда, Сиэтла или Альбукерка. Мне пришлось посетить эти места. Получилось так, что я бросила это занятие. Теперь у меня магазин в Три Бе Ка, между прочим, женского белья. А живу я не где-нибудь, а в Хобокене, в здании, бывшем ранее фабрикой разносолов, с мужчиной на четырнадцать лет младше меня, который играет на басах в группе под названием «Число их — ничто». Строчка Боба Дилана: «Черен их цвет, и число их — ничто». Они — группа — завоевали свой кусок славы, никогда не показываясь перед глазами поклонников. Выходят на сцену при погашенном свете, играют за черными японскими ширмами. Впечатляет, в извращенной манере. «Число их — ничто» — ужасное название, однако. Некоторые думают, что группа называется «Число их — нечто». Другие считают «Число их — ништяк». А кое-кто думает, что «Числоих» — это имя. «Числоих Ничто»…