Это было четыре года назад, и с тех пор ни один врач не переступил порога — да и повода не было: дед ничем не болел. Даже насморком. Зимние эпидемии гриппа обходили его стороной. Лиде казалось, что с возрастом дед становился в определенном смысле даже здоровее. Когда-нибудь он умрет, конечно, но умрет здоровым, и в его конкретном случае это не будет парадоксом.

Когда Лида наняла тетю Надю ухаживать за дедом в ее отсутствие, он воспринял это как должное. Ему, похоже, было все равно — тетю Надю, как и Лиду, он если и воспринимал, то как предмет обстановки, отличавшийся от стола или компьютера только определенной свободой воли и невозможностью выключения. Почти все время дед или проводил за компьютером, выводя мысленно или пальцем в пространстве экрана замысловатые формулы. Из всех слов и выражений живого великорусского языка он в последнее время использовал в записи на экране только шесть фраз, оказавшись в несколько раз лапидарнее людоедки Эллочки: «вот!», «прелестно!», «бред собачий!», «следовательно», «конкретизировать!» и «все равно не поймут». Этими же выражениями он чаще всего пользовался и в устной речи. В устном его лексиконе были и другие фразы, но Лида их не понимала, они были больше похожи на лепет малыша. Она сама, судя по сохранившимся записям, болтала подобную чепуху, когда ей было чуть меньше двух лет.

Несколько раз Лида пересылала дедовы каракули его бывшим коллегам — может, в формулах было что-то полезное для современной науки? Одно время ей отвечал Игорь Колодан — когда дед уходил на пенсию, Колодан был аспирантом и к Чистякову относился с пиететом, полагая его идеи относительно квантовых законов Многомирия не столько безумными, сколько недоказуемыми. Колодан — Лида вспомнила — приезжал к ним, когда хоронили маму с папой, и дед не стал (да и мог ли?) с ним разговаривать.

Потом Колодан исчез, и примерно год Лида переписывалась с Ефремовым, восходящим светилом космологии. Ефремов время от времени звонил Лиде и говорил, тяжко вздыхая от необходимости сообщать неприятное:

«Да, я посмотрел... Что вам сказать... Сергей Викторович придумал странную теорию тяготения. В рамках этой теории он прав, спорить нечего. Но аксиоматика абсолютно... скажем так, некорректна. И совсем не связана с проблемой наблюдателя в Многомирии, хотя Сергей Викторович в последние годы пытался похожую связь описать. Не бывает такого в природе, понимаете, Лидия Александровна? Но даже это было давно, когда Сергей Викторович еще... э... понимал, а сейчас... Извините, это совершенно бессмысленная последовательность символов, формул, графиков... Вы понимаете?..»

«Понимаю, — неизменно отвечала Лида, прерывая мучительные недоговорки Ефремова. — У психов своя вселенная в голове, непротиворечивая, но не имеющая отношения к реальности...»

«Я вовсе не хочу сказать...» — начинал возмущаться Ефремов, но делал это так вяло, что не могло остаться сомнений: сказать он хотел именно это.

«Ничего, — говорила Лида. — Вы не откажетесь еще посмотреть другие формулы? А вдруг...»

«Конечно! — с энтузиазмом восклицал Ефремов. — Безусловно! Присылайте, я всегда рад...»

Рад он был не всегда. Как-то Лида переслала ему порцию дедовых формул, ответа не получила и не стала больше беспокоить занятого человека. Все ей было понятно.

Однажды в ее спальне появилась шкатулка, сделанная, как потом оказалось, из слоновой кости. Маленькая шкатулочка, пустая, с потеками грязи, которую Лида смыла под краном. Никто шкатулку принести не мог, конечно, и тем более оставить в Лидиной спальне, куда, кроме тети Нади, никто не входил.

В шкатулке Лида с тех пор хранила свои лучшие серьги — сначала проверяла каждое утро, на месте ли шкатулка и серьги на месте ли тоже, мало ли — предмет мог исчезнуть так же неожиданно, как появился. Но с тех пор прошло... сколько же?., три года точно, и шкатулка никуда с места не сдвинулась, будто собака, нашедшая нового хозяина и не намеренная его покидать ни при каких обстоятельствах.

Тетя Надя пожаловалась как-то, что не смогла найти свою чашку, налила, мол, чаю, как обычно это делала в одиннадцать часов, поставила на столик, отвернулась к шкафчику за сахарницей, а когда поднесла ложку к тому месту, где, естественно, ожидала увидеть чашку, то ее там не оказалось, «как корова языком слизнула», но и коровы в ближайших окрестностях не наблюдалось, «слизнуть» чашку никто не мог, но ведь пропала же... Навсегда, кстати, над чем тетя Надя долго сокрушалась и каждый день, придя «на работу», первым делом заглядывала на кухню, внимательно смотрела на столике, в шкафчике и сушилке, разочарованно вздыхала и только после этой стандартной процедуры справлялась у Лиды о том, как дед провел ночь и в каком настроении пребывает.

Настроение деда имело, по мнению тети Нади, большое значение: если он был сердит, то у нее, как она утверждала, все валилось из рук, она забывала подать ему вовремя еду, не могла придумать ничего на ужин, весь день у нее прыгало давление, несмотря на батальон наноботов, следивших за состоянием ее организма; процедуру вкачивания тетя Надя прошла, когда однажды выиграла три миллиона в телевизионной игре, надо было назвать десять авторов, написавших одноименные произведения на тему российских достижений в освоении космоса, и тетя Надя сделала всего одну ошибку — никто не ответил лучше. Почти весь выигрыш она потратила на медицину — ботов проглотила и генкоррекцию провела, так что от рака груди, по крайней мере, была теперь застрахована, и от гипертонии тоже, и от инсульта, и еще от чего-то, неважно — если тебе это не грозит, то какая разница, как это называется? Но когда дед сидел в саду под липой и бурчал себе под нос с видом крайнего недовольства, у тети Нади давление все равно подпрыгивало, и наноботы не помогали, приходилось глотать старый, давно просроченный раунатин — помогало, что странно.

Лида не смогла обнаружить зависимость между приступами меланхолии у деда и скачками давления у тети Нади, как не получилось у нее и связать дедово настроение с появлениями и исчезновениями предметов. Знала она, конечно, о такой вещи, как склейки, поскольку и дед в своих работах «склеивал» законы физики из разных ветвей Многомирия, создавая «закон естественного отбора законов природы».

Объяснение не хуже прочих, но Лиду оно не устраивало.

Было в этой идее что-то неэстетичное, напоминавшее кражу, будто невидимый вор пробирался к тебе в квартиру и творил что хотел. Мироздание не может быть устроено вопреки десяти заповедям, а заповедь «не укради» — одна из главных. Разве не так?