Здесь были найдены обломки серебряных столовых приборов, многие из которых были помяты или почернели от налёта. Было выставлено несколько украшений, предположительно из коллекции жены Помпея, Корнелии. Среди них были отдельные серьги, потерявшие пары, ожерелья, нуждавшиеся в починке, кольца с выпавшими камнями и камни, потерявшие кольца.

Там были груды одежды, предметы мебели и несколько книжных шкафов, забитых рваными свитками.

Позади меня раздался шёпот. Я обернулся и увидел, что Бетесда и Диана искоса смотрят на выставленные на аукцион товары и тихо совещаются. Я шикнул на них, но они, казалось, не слышали. «Уважение!» — наконец сказал я, и они оторвали взгляд от выставленных товаров, выглядя немного огорчёнными.

«Мы можем вернуться позже и посмотреть, что осталось», — услышал я шёпот Дианы матери. Признаюсь, мне и самому хотелось порыться на полках и посмотреть, какие книги Помпея там продаются.

«Видишь что-нибудь интересное, Нашедший? Я могу отложить это для тебя».

Я обернулся и увидел Антония неподалёку, небрежно прислонившегося к одному из витринных столов. Он потянулся за объёмную зелёную тунику с серебряной вышивкой и поднял её за плечи. «Неужели этот огромный мешок принадлежал Помпею? „Великому“, конечно! Старик стал размером со слона».

Чья-то рука выхватила у него тунику. Киферида положила её обратно на стол и бросила на него укоризненный взгляд. Антоний скрестил руки на груди и надулся.

«Разве ты не видишь, что мимо проходит Иеронимус?» — сказала она.

«Ах, да», — Антоний поднял руку в шутливом салюте. «Привет и прощай, Козёл отпущения! В Элизиуме тебя ждёт бесконечная череда вечеринок».

День только начинался, а Антоний уже был пьян. Или он всю ночь пил и ещё не ложился спать? Так он решил отметить день Галльского триумфа Цезаря, в котором ему предстояло сыграть почётную роль.

Когда мы вышли за пределы ограниченной зоны аукциона на открытую территорию,

На улице я заметил человека, прислонившегося к фиговому дереву. Прежде чем он успел спрятаться, я отчётливо разглядел его лицо и узнал в нём Фрасона, одного из рабов Фульвии. Поняв, что я его заметил, он больше не пытался скрываться и даже слегка улыбнулся и кивнул мне. Что-то подсказывало мне, что это тот самый человек, который следил за мной после встречи с Цитерис. Неужели Фульвия держала наблюдателя у Дома Клювов каждый час и каждый день?

Наконец мы прошли через Эсквилинские ворота. За старыми городскими стенами, раскинувшимися на пологих склонах холмов, находился общественный некрополь, город мёртвых. Безымянные могилы рабов и скромные гробницы простых граждан теснились друг к другу. В обычный день здесь проходили бы и другие похороны, и их пылающие костры наполняли некрополь запахами горящего дерева и плоти. Но в тот день наш был единственным.

Немного в стороне от дороги, на вершине небольшого холма, был приготовлен костёр. Он находился на том самом месте, где два года назад мы сожгли тело сестры Рупы, Кассандры. Иеронима положили на костёр. Хранители огня принялись подбрасывать дрова в огонь.

Несколько человек выразили соболезнования, но только моя семья сочла нужным присутствовать на церемонии. Конечно, было ещё раннее утро, и в тот день происходило много других событий. Но меня поражало непостоянство тех, с кем Иероним якобы подружился после моего отъезда из Рима. Конечно, в конечном счёте он был иностранцем и чужаком, не имевшим кровных связей с городом.

Мне предстояло сказать несколько слов, хотя присутствовала только семья. Я вспомнил свою первую встречу с Иеронимом в Массилии, когда одно только его вмешательство спасло меня от ареста; его гостеприимство, оказанное мне и Даву в этом отчаянном, осаждённом городе; его чудо, с которым он едва избежал участи, ожидавшей его как Козла отпущения; и его путешествие со мной в Рим. Я размышлял о шаткой судьбе его жизни; он родился в привилегированной семье, в высшем эшелоне массилийского общества, но финансовый крах и самоубийство отца довели семью до нищеты и сделали их изгоями общества. Выбор его на роль Козла отпущения обещал ему краткий период предельной роскоши, за которым последует жертвенная смерть. Но этого не случилось, и обречённый стал гостем в моём доме, а затем, как ни странно, желанным собеседником городской элиты. Затем произошел поворот, столь же ироничный, как и все остальные повороты в его необычной жизни, а вместе с ним и конец.

Пока я говорил, Дав заплакал, и Диана обняла его. Мопс, Андрокл и Рупа, казалось, были отвлечены работой поджигателей; они смотрели мимо меня на погребальный костёр, ожидая первых языков пламени. Бетесда стояла, напряжённая и непреклонная; думала ли она о других похоронах, Кассандры, на которых она не смогла присутствовать из-за болезни? Эко всё ещё был в Сиракузах, но его жена, Менения, была здесь вместе с их златовласыми близнецами, Титом и Титанией.

«Чему нас учит его смерть?» — я обводил взглядом людей, стоявших в небольшой компании самых дорогих мне людей. «Лишь тому, что мы уже знаем: что судьба переменчива, что любовь богов не более вечна, чем любовь смертных, что все живые умирают. Но слова и поступки живых продолжаются после них. История Иеронима ещё не закончена, пока жив хоть один из нас, кто помнит его».

И пока хотя бы один человек продолжает искать своего убийцу и Я подумал , что истинная причина его смерти .

Я склонил голову. Чуть позже я услышал треск дров, почувствовал запах гари и почувствовал спиной жар пламени.

«Прощай, Иеронимус!» — прошептал я.

IX

Чем заниматься остаток дня, если день начинается с похорон? Такие дни словно проходят вне обычного времени. Глухой мрак окутывает мир. Столкнувшись лицом к лицу со смертностью во всей её суровости, человек остаётся один на один с последующими часами, лишённым простых удобств рабочего дня. Нормальные мысли невозможны. О беззаботном смехе или праздных мечтах не может быть и речи. Мы заглянули в бездну, а затем отступили от края пропасти, всё ещё живые, но в глубине души тронутые холодом смерти. Остаток дня остаётся просто терпеть мрак и ждать заката и, наконец, погружения в сон, который принесёт послезавтрашний день.