— Так сказать, за неимением свежих, прошу принять от меня...

Заметив Аглаю, старик стушевался и спрятал букет за спину.

— Здрасьте вам, Аглаюшка! Тимоша! Как живете-поживаете? А я тут мимо шел, на кладбище... прогуляться... а тут вы...

— Вот и шел бы ты, Иван Петрович, на кладбище! — рявкнула Ольга Лаврентьевна.

Пользуясь моментом и едва сдерживая рвущийся наружу смех, Аглая бочком обошла старика и, вытолкав сына, покинула библиотеку.

Двинская тайга, 1965 г

Ели-то молча, однако скребли деревянными ложками так, что только стук стоял. Ложки те дядька Мишаня стругал. Странный мужик: то петухом заорет, то как болванчик головой кивать начинает. И лыбится беззубым ртом. Душевная болезнь у него. Сам-то хоть и дурачок, а стругает ловко. Только шкурить не любит. И то верно, зачем? Бабы ведь без дела сидят. Не хотят язык занозить, пущай песочком затрут.

Каждый раз Прасковья думала, зачем так изгаляться? Ведь были же раньше другие ложки: гладенькие. И гнулись, если поднажать. Как их... а-лю-ми-невые. А потом их собрали и девали куда-то. Отец Дементий повелел к истокам возвращаться. Мало им того, что на соломе спят.

Сидит Прасковья за столом, одну картошку жует, а вторую незаметно в карман кладет. И лепешку туда же. Сама глазами туда-сюда шныркает, следит, как бы кто не заметил. Но никто на нее не смотрит, не до того. Всей радости — пузо наконец набить. На столе и грибы моченые, и капуста с клюквой, лук из подпола достали, начистили головок десять. Без лука да чеснока зимой никак.

Прасковья потянулась и взяла луковицу, что покрупнее. Вгрызлась в нее, по губам белый сок потек, а из глаз слезы. Вот и славно, вот и хорошо... Потому что держать слезы в себе мочи нету. В соль бы окунуть, да ведь ту соль Лешка принес, когда в общину вернулся. Ажно в горло она теперь не лезет! Получается, он дорогу знает до того места, где другие люди живут. Знает, но не скажет. И она ни о чем его больше не спросит. И в сторону его даже не глянет.

Изверг... Леший, а не Лешка!

Как же внутри все огнем горит! И мысли, мысли окаянные дыры в глазах прожигают. Знала бы тетка, о чем Прасковья думает, шваркнула бы по ее голове чугунной сковородкой. А и убила бы, все лучше.

Соли все-таки надо, и что, прямо в карман сыпануть? Грибов не кинешь, ткань намокнет. Яйцо бы еще вареное, но далеко лежит. Прямо рядом с теткой.

— Корову доила уже? — зыркнула на нее Галина. — Принеси молочка-то и всем налей понемногу. Чай не оскоромимся.

Женщины одобрительно закивали.

Светлана к ним теперь в избу перешла, видать, Галина позвала к себе поближе. А Прасковья в ее сторону и глядеть не хочет, но все равно ловит каждое движение, и оттого в ней ненависть еще сильнее разгорается.

Она кивнула и вылезла из-за стола. Взглядом зацепилась за кружку и с собой прихватила. Плеснула наперво в нее молока и оставила в хлеву, в темном месте, сверху дощечку положила, чтобы мышь не пробралась. Стащила с шеи платок, завернула в него картофелину, надкусанный лук и кусок лепешки, да там же схоронила в сене. Ведро в избу принесла и в кувшин налила.

Пока молоко за столом разливала, даже рука не дрогнула. Только когда рядом со Светланой оказалась, едва сдержалась, чтоб в ее кружку не плюнуть.

— Какие ж у тебя волосы красивые, Прасковья, — сказала та и рукой к ее косе потянулась. Облапила и дернула, будто веревку. Глаза раскосые, завидущие. — И сама ладненькая. Галь, сколько ей годков-то?

Тетка качнула головой и бровями повела:

— Скоро девка в сок войдет.

— Вот и хорошо. Люба-то на сносях, живот на нос лезет, а как оно сложится...

— Как сложится, так и будет. На все воля божья.

Прасковья вздрогнула. Жирная молочная капля упала на стол. Светлана тут же смахнула ее пальцем и палец тот облизала.

Ну и ну, размышляла Прасковья, пока кувшин в подпол ставила и тряпицей его накрывала, а она-то все гадала, куда это Любка подевалась. Ведь все перед глазами маячила, а потом как корова языком слизала. Она постарше Прасковьи была, та еще теленку в нос дышала, а у Любки уж грудь выросла. В общину они вместе с отцом и матерью пришли. Только те друг за другом по осени год назад померли. В их избу потом других поселили, а Любка, значит, к кому-то переехала. Или мужа ей отец Дементий назначил? Что ж, за всеми не уследишь, да и не хочется. Тяжко на душе. Как будто булыжником придавило. А хуже всего, что из-под того булыжника не кровь сочится, а чернота. Сначала боязно было, а потом ничего... горечь-то полезнее сладости...