— А в комнате-то никого и нет, кроме него! — заявил старик.

— Погодите, я что-то совсем запуталась, — Аглая потерла виски. — Может, вам показалось? Ну а потом, люди иногда говорят вслух. Особенно, когда одиноки… — она коротко вздохнула. Сколько времени она говорила сама с собой, пытаясь ответить на вопрос, как докатилась до такой жизни.

— Да ведь я тоже так поначалу подумал, — тем временем рассуждал Иван Петрович. — Но гляжу, он руками машет, будто кому-то что-то объясняет. Я поближе подошел и за окошком-то встал. И опять никого не увидел.

— М-да, история, конечно, странная, — согласилась Аглая. — И поучительная. Алкоголь — зло. От него белая горячка случается.

Старик крякнул и хлопнул себя по колену.

— А усадьба-то здесь при чем? — усмехнулась Аглая.

— Вот мы и пришли к основному. Поговаривают, что фонтан этот не просто так появился. Что у одного из молодых барчуков зазноба была, Марьей звали. Любил он ее сильно, только жениться не мог. Она из бедных была. Он, конечно, погоревал, но род нужно было продолжать, поэтому выбрал себе жену по рангу и сословию.

— Высокие отношения, — развела руками Аглая.

— Да погоди ты с выводами! Он и фонтан-то поставил, чтобы, значит, она всегда перед глазами была. А жена его вскорости зачахла. Я хоть и военный человек, в потустороннее не верю, однако ж… - Иван Петрович пожевал губами. — Говорят, сгнобила ее прежняя зазноба. Прокляла, значит.

— Ясно, что-то подобное я и предполагала. Все это, конечно, интересно, но не доказуемо. И вам, как человеку военному, должно быть стыдно, что вы всякие россказни за правду принимаете.

— Но ведь, скажи, романтично? — хихикнул дед.

— Очень! Фонтан красивый, его отмыть и отполировать надо. И девушка хорошо сохранилась. Только это копия одной из скульптур Павла Соколова. Был такой скульптор в девятнадцатом веке. Его девушка с кувшином установлена в Екатерининском парке Царского села.

— Ого, да ты знаток! Ладно, Аглаюшка, больше мне тебя удивить нечем, пойду я. Рыбу, значит, брать отказываешься? — поднял он с пола ведро.

— Откажусь, Иван Петрович. Не до рыбы пока.

— Не надо ль подсобить чем по хозяйству?

— Спасибо вам огромное, пока сама справляюсь.

— Сама так сама. Ты, главное, ничего не бойся!

— Вашими молитвами.

— А я ж тебе главного в этой истории не сказал! — остановился старик. — Я когда у окна стоял, слышал, как Новиков ее по имени назвал.

— Кого?

— Ну, ту, с кем он разговаривал.

Солнце опустилось, спряталось в кронах дубов и кленов, озаряя все вокруг золотисто-розовым цветом. Аглая прищурилась, глядя на Ивана Петровича. Старик сделал хитрое лицо и, выдержав паузу, с подвыванием произнес:

— Ма-арьюшка...

— Ну, все, с вас уха, Иван Петрович, — погрозила ему пальцем Аглая. — И щука. Фаршированная! За вредность!

Старик рассмеялся в голос. Когда он ушел, Аглая вернулась в дом. Выключила картошку и замотала кастрюлю полотенцем. День выдался богатым и на погоду, и на разговоры. А ведь еще не вечер. Скоро придет Ирина, будет звать ее на гулянья. Снизу, из-под холма уже слышались переливы гармошки.

Она зашла в спальню, чтобы закрыть форточку. Повернулась к кровати и замерла: василек, который она сама оставила на подоконнике в кабинете, теперь лежал на подушке.

— Ну, Тимофей! Когда только успел? — Она отнесла цветок обратно в кабинет и, вытащив томик Есенина, сунула его между страниц.

Двинская тайга, 1964 г

В ту зиму умерла бабка Гмыря. Это она еще пожила. Ей, прошедшей тюрьму, потерявшей почти все зубы и здоровье, самой было смешно, что она все еще "коптит" воздух. Жальче, конечно, младенцев или молодых, но без Гмыри стало как-то особенно тоскливо. Теперь-то уж Прасковья знала, зачем тела сжигают: вокруг непроходимая чаща, в которой зверь дикий водится. По ночам, совсем близко от изб, воют волки. Нужно обороняться от непрошенных гостей, ужель еще за кладбищем следить? И то ужас какой: разроет зверь могилу, как нору, растащит кости. Спаси и помилуй, господи...

И хоть к страшным кострищам Прасковья давно привыкла, а все же старалась правдами и неправдами укрыться, чтоб лишний раз не видеть. После поминальной службы выходила из молельной одной из последних, плелась позади толпы, а потом шмыг в пустую избу, словно голодная мышь. Спрячется под заваленными тряпьем лавками или за печкой и сидит там тихо-тихо, пока все не вернутся. А потом в дела включится, будто так и надо, и никто ей ничего супротив ни разу не сказал.

Расти она не росла, оставалась мелкой и тощей, что ивовая веточка. И еще одна беда с ней приключилась, аккурат с того дня, когда матери не стало, — голос свой Прасковья то ли сорвала, то ли какая другая болячка одолела, но говорить она перестала и потребности в этом более не испытывала. Ее жизнь, расписанная с утра до вечера, не требовала слов. О чем говорить, когда все наперед известно? Вот она — жизнь, а вот — смерть. И разницы между ними никакой.