Над местом падения взметнулось и, зло клубясь, повисло в луче фонаря большое облако пыли. В нём кружились микроскопические частички глины и ржавчины. А внутри этого облака лежала груда. Уже не голем, не прототип, а просто груда искорёженного каркаса и потрескавшейся, мёртвой глины.

Всё. Финита ля комедия. Конец эксперимента.

Я отвел взгляд от груды металлолома и медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, посмотрел на ребят.

Картина была как с полотна какого-нибудь жанрового художника — «Разочарование изобретателей». Только без излишнего пафоса.

Гришка стоял неподвижно. Его лицо, обычно выразительное, сейчас стало гладким, как поверхность воды перед бурей. Но вот в глазах. В глазах буря бушевала вовсю. Он смотрел не на поверженного Феликса, он смотрел на меня. Его взгляд был живым щупом, пытающимся за долю секунды просканировать: сломлен ли я, паникую ли, или ещё что-то осталось в запасе. Кулаки его были сжаты так, что на смуглых костяшках пальцев проступила мертвенная белизна.

Женька выдохнул. Воздух вышел из него, а вместе с воздухом, казалось, ушла и вся его напускная уверенность. Он обмяк, плечи съехали вперёд.

— Всё… — прохрипел он глухо. — Всё к чертям собачьим.

Общая атмосфера в кузнице изменилась кардинально. Ещё минуту назад здесь витал дух ожидания, почти что священного трепета перед таинством созидания. Теперь же тут пахло пепелищем разочарования. Их «чудо», их первый большой совместный проект, их гордость лежала разбитой вдребезги и от него остался только звон в ушах да едкая пыль в горле. Восторг умер, не успев толком родиться. И виноват в этом был я, слишком много и слишком рано я на себя взял.

Физически я едва стоял. Ноги были ватными, подкашивались в коленях, и лишь упрямство, то самое, которое я принёс из своего прошлого, держало тело вертикально. Губы онемели, во рту стоял тот самый знакомый, металлический привкус крови. Я провёл языком по внутренней стороне щеки, нащупал мелкие ранки от зубов. Ладони, только что лежавшие на каркасе, теперь предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я сжал их в кулаки, вогнав ногти в кожу, чтобы болью заглушить этот неприятный тремор.

Но внутри царила не злость, не ярость, даже не разочарование в привычном смысле. Царило холодное, леденящее душу понимание. Это был не провал, это был такой результат. Чёткий, недвусмысленный, как цифра на измерительном приборе.

Мысль пронеслась, отточенная и быстрая, как лезвие: «Ты вложил душу в систему, не понимая её фундаментальных законов. Моих скудных пока запасов силы как раз хватило бы, будь система верной. Не хватило знания механики магии этого мира, которая резко отличалась от той, к которой я привык в прошлой жизни. Я пытался выстрелить из ружья, не зная, что оно неправильно заряжено, а ствол забит песком и получил логичный результат — хлопок и копоть в лицо.»

Это был диагноз, и, как любой хороший диагноз, он не оставлял места эмоциям.

Сейчас самое главное — не поддаваться слабости и не показывать её перед ребятами. Просто стоять безмолвным столбом тоже неприемлемо, двигаться нужно было сейчас. Не телом — оно всё ещё предательски слабое, а волей. Волей, которая у меня всегда оставалась в резерве, на самый крайний случай.

Я сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие до предела. Воздух пах пылью и чем-то горелым. Выдох. И вместе с выдохом я вытолкнул из себя остатки слабости, тщетно пытающегося прорваться наружу нелепого отчаяния, этой дурацкой дрожи в руках. Плечи сами собой расправились. Подбородок приподнялся. Я стёр с лица всё, что могло там быть лишнего — бледность, усталость, разочарование и натянул на него давно отрепетированную, железную маску холодной концентрации. Маску мастера, который видит не катастрофу, а… интересные данные.

Повернулся к своим ребятам. К этим трём сломленным надеждам и одному оценивающему взгляду. Голос, когда я заговорил, был низким, немного хриплым от напряжения, но на удивление твёрдым.

— Не паникуйте, — сказал я четко, отсекая пространство для паники одним лишь тоном. — Это не провал.

Женька поднял на меня взгляд, полный немого вопроса: «А что это, по-твоему, было? Цирковое представление?»

— Это всего лишь новые вводные для расчётов, — продолжил я, делая ударение на слове «вводные», как на чём-то само собой разумеющемся. Я шагнул к груде, которая ещё недавно была Феликсом, и небрежно ткнул носком сапога в один из сломанных шарниров. — Смотрите. Здесь имеет место ошибка в распределении нагрузки. Каркас не выдержал не потому, что слабый, а потому что сила приложена неверно. Выходит, что я не совсем правильно рассчитал.

Потом я присел на корточки, отломил кусок неожиданно быстро высохшей, потрескавшейся глины с «предплечья». Раздавил его в пальцах, показав им серую, безжизненную пыль.

— А здесь не тот состав глины, — сказал я наверно больше для себя. — Слишком быстро сохнет, теряет связь. Колчин, видать, старый хитрец, дал глину для горшков, а не для механики.

Я поднялся, отряхнул руки. Смотрел на них по очереди: на Женьку, который теперь слушал, впитывая каждое слово, на Митьку, который убрал ладонь с лица и смотрел на глиняную пыль у меня в руках с внезапным профессиональным интересом, на Сиплого, который всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его голова была чуть повёрнута, а уши настороженно ловили каждое слово.