Пора.

Вдох. Выдох. Отсекаю шум: собственное сердцебиение, назойливое потрескивание угля в горне, сдавленный кашель Сиплого где-то сзади. Сосредоточился на точке контакта. Главное не торопиться. Мысленно прорисовываю не команды, а самую суть: «Служба. Защита. Движение. Быть опорой, а не грудой железа.»

Сначала ничего особенного не происходило. Только холод металла под ладонями и собственное упрямое ожидание, тупым гвоздём впившееся в затылок. «Ну же», — подначивал я себя мысленно. — «Неужели всё это — кузница, глина, угрозы Хромого, просто чтобы вот так вот тупо стоять и пялиться на кучу железа?»

И тогда не внутри меня, а снаружи, из самого воздуха вокруг каркаса родился звук. Низкочастотный, едва уловимый гул, будто где-то далеко проехала тяжелая телега по мостовой с пустыми бочкам. Мелкие железки на верстаке, обрезки проволоки, шайбы, пара гаек, задрожали и зазвенели, словно их тронули невидимой дрожащей рукой.

Я почувствовал, как глина в суставах Феликса ожила. Не просто подчинилась импульсу, а отозвалась. Она тронулась под пальцами, не сдвигаясь с места, будто её структура изменилась. Матовое, глухое свечение, скорее угадываемое, чем видимое, поползло по синим вкраплениям, как тусклый иней на внутренней стороне стекла. По каркасу пробежала вибрация, мелкая, как лихорадочная дрожь.

И тут же я заметил странность. Раньше я буквально видел, как магия, моя энергия, растекается по объекту ровным слоем, как масло по воде. Сейчас же… Сейчас она шла робко, прерывисто. До «головы», до «туловища» дотянулась легко. А вот до кончиков «пальцев» на правой руке, до сустава левой «стопы» будто спотыкалась, терялась, не доходила. Словно в проволоке были разрывы, о которых я не знал.

Правый кулак голема, состоявший из сплетения тонкой арматуры и мелких шарниров, облепленных глиной, дрогнул. Не сжался, а наоборот. С видимым, почти физически ощутимым усилием, с тихим скрипом непрочной механики, металлические «пальцы» начали распрямляться. На сантиметр. На два.

В груди что-то екнуло, это был короткий, яркий всплеск подлинного триумфа. Получается. Не фокус, не игры. Торжество магической инженерии: порядок из хаоса.

Краем глаза я уловил реакцию команды. Гришка замер, превратившись в каменное изваяние, только глаза сузились до щёлочек. Женька, не выдержав, сделал непроизвольный шаг вперёд, будто тянулся к чему-то невероятному. Митька затаил дыхание так, что у него даже скулы выступили. Сиплый прошипел что-то нечленораздельное, похожее на «чёрт…», и в этом одном слове было всё: страх, благоговение и дикий, первобытный восторг.

А потом этот хрупкий, сияющий миг лопнул.

Мой триумф длился ровно три секунды. Потом в дело вступила физика, но не та, что написана в учебниках, а своя, особая, подлая и безжалостная.

Внутренний резервуар, который я так бережно медленно пополнял последние дни, опустел. И не постепенно, а мгновенно, словно кто-то выбил пробку в самой глубине моей души. Боли не было в привычном понимании. Появилась пустота — тупая, сосущая где-то за грудиной, в солнечном сплетении. Голова закружилась, мир накренился. Я инстинктивно впился пальцами в холодный угол верстака, чтобы не рухнуть, и почувствовал на губах солоноватый привкус крови, сам не заметил, как прокусил щеку.

«Слабак!» — прошипел внутренний голос, полный презрения. — «Не рассчитал нагрузку. Опять».

Но сдаваться было нельзя. Не сейчас, не перед ними. Я стиснул зубы, глотая тошноту, и впихнул в эту ненасытную пустоту остатки воли, выжимая себя как лимон.

— ВСТАНЬ!!! — мысль-клин, мысль-приказ, уже не просьба и не договор, а отчаянная попытка силой заткнуть дыру в тонущей лодке.

Феликс дернулся всем телом, резко, некрасиво, как марионетка, которую дёрнули за все нитки разом. Левая «нога», неуклюжая конструкция из труб и проволоки, оторвалась от каменного пола на несколько сантиметров, не больше, и застыла в этом неестественном, пародийном подъеме.

И тогда по глине, этой идеальной, отзывчивой синей глине, пошли трещины. Не микроскопические, а глубокие, распространявшиеся с отчетливым шелестящим звуком, что добавляло жути. Они расползались от суставов, как паутина безумия, иссушая и уродуя материал. Синее свечение погасло, сменившись тусклым, землистым цветом распада.

Каркас закачался, медленно, но неумолимо. Он потерял ту хрупкую внутреннюю гармонию, которую я на секунду ему подарил. Равновесие было не просто нарушено, его буквально стёрли с лица земли.

Падение казалось бесконечно долгим. Феликс не рухнул, он осел, и сложился, как подкошенный. Левый бок ушёл первым, с глухим звоном металла о камень. Следом раздалась целая какофония: лязг ломающихся проволочных ребер, звон отлетающих гаек и болтов, скрежет по полу и, наконец, финальный, утробный грохот всего исполина, от которого осыпалась сажа в трубе.

Эхо этого краха долго катилось под сводами кузницы, постепенно растворяясь в воцарившейся тишине. Тишине, которая для меня сейчас была громче любого грохота.