Я произнёс последние слова с абсолютно бесстрастной, почти механической вежливостью, но в них сквозила такая явная издёвка, что Вячеслав Иванович не дрогнул разве что бровью. Его сытое, самодовольное выражение на секунду сползло, обнажив под ним что-то другое — растерянную, злую беспомощность. Он понял. Понял, что все его уколы, его намёки, его попытки играть роль благодетеля-патрона, разбиваются о простую, неопровержимую бюрократическую реальность. Он не более чем временный управляющий моими деньгами, контролёр, а не источник милости.

Он больше не мог отказать, не нарушая прямого указания отца. И он это знал. А я знал, что он знает.

Он тяжело вздохнул, отведя взгляд к окну, будто ища там спасения от моего спокойного, но неотвратимого напора.

— Прекрасно, — пробормотал он, уже без прежней язвительности, голосом, внезапно ставшим усталым и старым. — Выделю, конечно. Приходи после обеда, или Фёкла передаст тебе деньги и твой… список. — Он махнул рукой, явно желая, чтобы я исчез. Его маленькая империя лицемерия дала трещину, и он это чувствовал.

Я не стал благодарить. Просто слегка склонил голову, и то, скорее, как формальное завершение деловой встречи.

— До свидания, Вячеслав Иванович.

Я развернулся и вышел, оставив его одного в его пропахшем табаком кабинете.

Путь от особняка Гороховых до фабрики я проделал на своих двоих, наслаждаясь утренней прохладой. Пыль на дороге ещё не поднялась, воздух пах рекой и дымком пекарен. Фабрика встретила меня знакомым рокотом: гудение механизмов, прерывистые удары штампов, скрежет металла по металлу. Звук работающего организма. Мой же организм отозвался на него лёгким, почти ностальгическим вздохом облегчения. Здесь всё было просто: задача, материал, результат. Никакой глиняной мистики.

Я прошёл через проходную, кивнув знакомому сторожу, и направился в административный корпус. По пути меня окликнули, Глеб махнул рукой из-под кузова подводы, Петька вынырнул из цеха с каким-то рычагом в руках и замер, увидев меня в сюртуке. Я лишь коротко кивнул в ответ, всё объясню позже.

Кабинет Бориса Петровича был таким же, как и всегда: строгим, функциональным, пропахшим махоркой и маслом. Но сегодня в воздухе висело ещё и ожидание. Сам Борис Петрович стоял у окна, глядя на двор, и, кажется, действительно меня ждал.

— Заходи, Алексей, — сказал он, не оборачиваясь, словно узнал меня по шагам. — Присаживайся.

Я закрыл дверь, сел на жёсткий стул перед столом. Он повернулся, облокотившись о подоконник. Лицо у него было обычное — усталое и умное, с сеточкой морщин у глаз. Но во взгляде читалась некая готовность.

— Так. Значит, пора. Первое сентября на носу.

Он вздохнул, прошёлся до стола, сел в своё кресло. Сложил руки перед собой.

— Я, собственно, ждал этого разговора, — сказал пожилой мастер с тяжёлым вздохом. — С сожалением, но ждал. Понятное дело, учёба. Ты нужен там. Светлая голова на дороге не валяется, а тебя я к таковым причисляю без оговорок. Директор, к слову, того же мнения.

Он сделал паузу, изучая мою реакцию. Я молчал, давая ему закончить.

— Вот только совсем прощаться с тобой, руки не поднимаются, и терять такого специалиста глупо. Поэтому я… то есть мы, с позволения директора, предусмотрели иной выход. Если, конечно, ты на него согласишься.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда листок с печатью.

— Работа на полставки. После твоих занятий в институте. Приходишь к двум, уходишь после шести. Зарплата, соответственно, половинная. Задачи текущие, но и по твоей модернизации станка можешь продолжать. Как думаешь?

Внутри у меня что-то ёкнуло, даже не от восторга, а от неожиданности. Я готовился к прощальной речи, к уходу с демонстративно поникшей головой. А мне подсовывали идеальный компромисс. Теория и практика в одном флаконе. Да ещё и без потери лица и, что важнее, без потери тыловой базы и уважения в цеху.

Я позволил себе слабую, скупую улыбку.

— Борис Петрович, да вы стратег. Кажется, вы просчитали все ходы, кроме одного.

— Какого? — приподнял он бровь.

— Что я могу отказаться. А я не откажусь. Попробуем.

Я протянул руку. Он посмотрел на неё, на моё лицо, и его собственные суровые черты смягчились, а в глазах промелькнула улыбка. Он крепко, по-рабочему, тряхнул мою ладонь.

— Вот и славно. А то на нашего старика, Федота Игнатьевича, смотреть было страшно, ходит туча тучей. Иди, обрадуй его. А я бумаги пока оформлю.

Федот Игнатьевич стоял у своего верстака, что-то яростно подпиливая, и весь его вид буквально кричал: «Все дураки, и жизнь не удалась». Рабочие старались обходить его стороной. Я подошёл и, не говоря ни слова, взял со столика рядом его закопчённый, вечно полный чайник и пошёл к плите.