Наконец, Гришка, сжав губы, взял монеты. Он не стал их делить на глазах у всех, просто сунул в карман. Но по тому, как он это сделал, было ясно, что он разделит их честно. По-братски.

— Спасибо, Алексей, — хрипло сказал он. И в его голосе прозвучало нечто большее, чем благодарность за деньги. Это было признание новых правил жизни. Признание того, что они больше не просто «пацаны с переулка», а люди, чей труд имеет цену.

Они вышли из кузницы, и их тихий, сдержанный разговор за дверью был полон небывалого для них достоинства. Я остался один, глядя на искрящуюся закалённой сталью новую ось. Что ж, первые живые ростки прорвались сквозь асфальт уличных законов.

После смены, когда цех уже затихал, наполняясь вечерними тенями и эхом шагов уходящих рабочих, ко мне подкрался Петька. Он сделал это так неслышно, но я заметил его краем глаза лишь когда тот был совсем рядом. Лицо его пылало румянцем смущения, а в глазах прыгали зайчики какого-то виноватого восторга.

— Алексей Митрофаныч… — он прошептал, озираясь, словно собирался предложить мне ограбить кассу. Правда, из засаленной спецовки он извлёк не оружие, а аккуратно сложенный, пожелтевший лист бумаги. — Не пойму я эту штуковину… Федот Игнатьич поручил разобраться, а я… я боюсь…

Он развернул лист передо мной. Это был явно старый чертёж какого-то сложного кулачково-храпового механизма, вероятно, от старого станка. Линии были тонкими, штриховка сложной, а пояснительные надписи сделаны замысловатым каллиграфическим почерком. Для неподготовленного взгляда это была китайская грамота. Петька смотрел на неё с благоговейным ужасом.

Я смахнул с верстака металлическую стружку, нашёл обрывок чистой упаковочной бумаги и короткий измученный творческими страданиями карандаш. Усталость после рабочего дня как рукой сняло.

— Садись, — кивнул я. — Смотри сюда. Забудь про все эти завитушки. Вся механика — это всего-навсего палка, рычаг и колёсико.

Огрызок карандаша заскрипел по шершавой бумаге. Я не стал копировать чертёж. Я нарисовал его душу. Два круга — кулачки. Простая зубчатая рейка — храповик. Стрелочки — направления движения. За десять минут я создал примитивную, абсолютно понятную схему, объясняющую принцип: как вращение одного вала через профиль кулачка преобразуется в возвратно-поступательное движение с фиксацией.

— Видишь? — водил я закопчённым пальцем по линиям. — Этот выступ тут нажимает… эта шестерёнка проворачивается только в одну сторону… а пружина тут возвращает всё на место. Никакой магии. Сплошная физика.

Петька сидел, едва дыша. Его взгляд метался между сложным архивным чертежом и моей простой схемой. Я видел, как в его голове щёлкают шестерёнки, как разрозненные знания складываются в единую, понятную картину. И вдруг его лицо озарилось.

— Так вот как оно работает! — выдохнул он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине пустого цеха. — Так всё же просто! Я… я думал, там такие тайны… а это просто! — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было то самое благоговение, которое возникает не перед силой, а перед знанием, способным упростить любую сложность.

Он схватил мой простой чертёж, словно это была священная реликвия, бережно сложил его и спрятал в нагрудный карман.

— Спасибо, Алексей Митрофаныч! Огромное спасибо! Теперь я всё понял!

Петька пулей вылетел из цеха, чтобы засесть за перерисовку и изучение того самого сложного механизма, который уже не казался ему неведомым чудищем.

Я посмотрел ему вслед, вытирая грязные пальцы о тряпку. Усталость вернулась, но тотчас ей на смену пришло глубокое удовлетворение. Я не починил станок, зато исправил чей-то сломанный интерес. А из этого парня в дальнейшем мог получиться неплохой инженер, а значит ещё одни руки, и самое главное, голова, которую можно обучить и на которую, возможно, положиться в будущем.

В кузницу на этот раз вошёл не нищий сосед и не старик с котелком. Вошёл Клиент, именно так, с большой буквы. Его значимость ощущалась сразу, причём не столько по дорогому, но практичному сюртуку и щегольским сапогам, сколько по волне уверенности в себе, что буквально всколыхнула запылённый воздух мастерской. За ним двое рабочих вкатили на крепкой тележке небольшой, но сложный на вид механический пресс для упаковки товара. Он был испачкан мукой и какими-то пряностями, а один из его рычагов свисал неестественным образом.

— Слышал от знакомых, тут парень руки золотые имеет, — заявил наш важный гость, окидывая кузницу оценивающим, но не презрительным взглядом. Его глаза, маленькие и острые, как у куницы, на мгновение остановились на мне, затем перескочили к Гришке с ребятами, замершим в почтительном столбняке, и снова вернулись ко мне. — Сможешь оживить агрегат? Зови меня просто Карпович, так все здесь зовут. У меня на Житном рынке лавка.

Я подошёл к прессу, отстранив нахлынувшие мысли о том, что это мой первый экзамен перед настоящим миром купечества. Включился инженер. Я провернул ручной привод, прислушался не к скрипу, а к его тембру. Положил ладонь на корпус, ощущая вибрации. Потом взял монтировку и проверил люфты в узлах. Диагноз сложился сам собой в голове.