На некоторое время в кузнице воцарилась сосредоточенная, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь скрипом железа и отрывистыми командами Гришки. Парни, пристыженные и молчаливые, с удвоенной, даже утроенной энергией взялись за работу. Делали всё молча, без привычных шуток и перебранок, смывая позор провала собственным потом и физическим напряжением.

Ещё тогда я приметил остов до боли знакомого устройства, которое сейчас было извлечено из общей груды под сопение ребят.

— Блин, а что это такое? Тяжелющее! — первым нарушил общее молчание Митька.

Я улыбнулся, смахнув пот со лба тыльной стороной руки. Перед нами стоял старый, точнее очень старый ножной точильный станок. Издали был похож на древнего бронированного жука, уснувшего на десятилетия. Массивный точильный камень из песчаника, размером с большое колесо от тачки, был покрыт толстым слоем пыли и въевшейся окалины. Чугунная станина, узорчатая, с остатками когда-то изящного литья, сейчас была вся в грязи, паутине и ржавых подтёках. Приводные рычаги, похожие на кости доисторического животного, проржавели чуть ли не насквозь, а кожаный приводной ремень висел клочьями. Но все основные части были на месте. Это всё же был не лом, не мусор, а словно пациент, впавший в летаргический сон, но всё ещё живой.

Я присел на корточки, потом встал, по кругу обходя находку. Кончиками пальцев я провёл по шершавой поверхности камня, ощутив под слоем грязи его плотную, однородную структуру. Постучал молотком по станине, и в ответ прозвучал глухой, но цельный, без дребезжания, звук.

— Ну что, — сказал я, поднимаясь и встречая взгляды команды. Они смотрели на меня с вопросом, но уже горели интересом. Провал с замком был забыт, его место заняла новая загадка. — Поздравляю. Вы только что откопали нашего нового подопытного. И нашу следующую общую задачу.

Я хлопнул ладонью по массивной станине.

— Его полный ремонт и запуск, вот наш следующий экзамен. Рабочий точильный станок, — я смотрел на их заинтересованные лица, — в разы расширит наши возможности. Мы сможем заточить любой инструмент до бритвенной остроты, править зубила, свёрла, ножи. А это ещё один шаг в сторону нашей независимости.

Я видел, как в их глазах загораются огоньки. Это была уже не абстрактная «цель». Это было нечто осязаемое. Сила, которую можно было потрогать. И шанс наконец реабилитироваться.

— Так что, — заключил я, — убираем этот угол дочиста. И на будущее, всё, что хоть немного похоже на инструмент или запчасть — не выбрасывать, складывать вот здесь. А этот дедушка нам ещё послужит. Оживим его?

В ответ не прозвучало громких «ура». Но по тому, как дружно и энергично они снова взялись за работу, было ясно, что ответ был положительным.

Обеденный гудок на фабрике прозвучал для меня как избавление. После утра, потраченного на руководство в кузнице, мои мысли на работе были заняты только кинематикой и шарнирами. Мне нужна была подсказка. Не из книги, а от человека, чьи руки знают металл лучше, чем я.

Я нашёл Федота Игнатьевича в его привычном месте, в уголке механического цеха, у старого верстака, испещрённого зарубками, как лицо старого моряка морщинами. Он не спеша разворачивал свой скромный обед, заботливо упакованный в чистую тряпицу. Я подошёл и, не тратя времени на предисловия, задал вопрос, как коллега коллеге:

— Федот Игнатьевич, как бы вы сделали подвижный шарнир, чтобы держал нагрузку, скажем, в полпуда, но при этом был послушным, как палец на руке? — Я сделал легкое движение кистью, демонстрируя необходимую гибкость. — Для… ну, скажем, для третьей руки у станка. Чтобы она могла и держать, и поворачивать.

Старый мастер поднял на меня свои серые, словно отшлифованные стальные детали, глаза. В них мелькнула тень удивления, тут же сменившись профессиональным интересом. Он хмыкнул, отложил в сторону хлеб, и потянулся к обломку мела.

— Третья рука, говоришь? — пробурчал он, расчищая на верстаке площадку. — Гм. Заумничать тут не надо. Механика, она сложное любит, а сама-то весьма проста, как коровы мычание, но для сведущего ума.

Его корявые, испачканные мазутом пальцы с удивительной точностью вывели на серой поверхности верстака схему. Не идеально ровную, как по линейке, но гениальную в своей простоте. Два корпуса, ось, и между ними пружина-фиксатор особой формы.

— Вот, гляди, — он тыкал мелом в ключевые узлы. — Пружинка тут не простая. Она не даёт люфта, но и не душит движение. Нагрузку держит за счёт вот этого угла… а поворачивается вот так: раз! — и он щёлкнул пальцами, — как по маслу. Никаких мудрёностей. Просто и надёжно.

Я смотрел, впитывая каждую линию. Это было именно то, что мне было нужно. Не абстрактная теория, а выверенная годами практики форма.

Федот Игнатьевич помолчал, изучая моё лицо, и, видимо, остался доволен увиденным там пониманием. Потом он, сгорбившись, полез в свой легендарный ящик с «богатствами» — ассорти из старых подшипников, пружин, шестерёнок и прочих сокровищ, которые другой бы давно выбросил, а он бережно хранил.