Только его ретортой был потрёпанный кожаный переплёт, а тонкие, костлявые пальцы с невероятной ловкостью и точностью сшивали его прочной суровой нитью. Он не подал вида, что заметил мой приход, но я понял, что он не упустил этот факт из виду. Тишину нарушал лишь скрип иглы, проходящей через кожу, да моё собственное, внезапно громкое дыхание.

Я постоял мгновение, давая глазам адаптироваться, и сделал шаг вперёд. Скрип половицы под ногой прозвучал, как прощальный лебединый крик.

— Если мебель перетягивать — это не ко мне, — проговорил он, не отрывая взгляда от работы. Голос его был негромким, слегка хриплым, и в нём не было ни раздражения, ни интереса, лишь констатация факта, словно он разговаривал с призраком. — И дешёвых романов, от которых слезятся глаза, тоже не держу.

Я подошёл ближе, к самому краю верстака, заваленного инструментами, катушками ниток и обрезками кожи. Он всё ещё не смотрел на меня, всё его внимание было поглощено идеальным стежком.

— У меня к вам дело не по переплёту, — сказал я, понизив голос почти до шёпота, боясь нарушить заклинание, что витало в воздухе. — По оценке. И, возможно, по поиску.

Только тогда его пальцы замерли, заканчивая очередной стежок. Он медленно, как бы нехотя, отложил в сторону шило и поднял голову. Его лицо было изрыто морщинами, но не дряхлое, а скорее высеченное временем из старого, прочного дерева. Но главное — его глаза. Увеличенные толстыми линзами очков, они были не по-старчески мутными, а острыми, пронзительными, цвета старого свинца. Они пробежали по мне с головы до ног, производя быстрый, безошибочный анализ. Я почувствовал, как под этим взглядом стирается моя внешняя оболочка гимназиста, племянника Горохова, рабочего. Этот человек смотрел глубже, пытаясь разглядеть саму суть, намерение, что привело меня сюда.

— Оценка? — переспросил он, снимая очки и методично протирая их небольшим кусочком замши. — Что ж. Показывай.

Я осторожно, почти с благоговением, достал из внутреннего кармана своё сокровище — книгу «О свойствах материй и внушении воли». Я развернул её из мягкой холстины, в которую она была упакована до моего вмешательства, и положил на свободный угол верстака, прямо в круг света от лампы.

Он не стал сразу хватать её. Сначала просто смотрел. Молча. Его взгляд скользил по переплёту, по стёртому тиснению, по углам, укреплённым когда-то рукой мастера. Потом, движением, полным неспешного, почти ритуального уважения, он взял книгу в свои руки. Его длинные, чуткие пальцы обвели корешок, провели по краям страниц, ощупали кожу. Казалось, он читал её историю не через текст, а через саму материю.

— Любопытный экземпляр, — прошептал он наконец, и в его ровном, безжизненном голосе появились первые живые нотки глубочайшего профессионального интереса. — Не академического издания. Шрифт… не здешний. Бумага… особая, чувствуется ручная работа. — Он бережно открыл книгу, пробежался по страницам, кивая сам себе, будто сверяясь с невидимым каталогом в своей голове. — Береги её. Такие вещи… они на вес золота. А чаще и вовсе бесценны. Их не покупают. Их находят. Или они находят тебя.

— Я это понял, — тихо ответил я, чувствуя, как в груди замирает надежда. — Именно поэтому и пришёл. Мне нужны… похожие источники. Знания.

Он закрыл книгу и снова посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд стал тяжёлым, взвешивающим, оценивающим уже не книгу, а меня самого.

— Источники бывают разными, — произнёс он медленно, с расстановкой, вкладывая в каждое слово скрытый смысл. — Не все они лежат на полках. И не все… безопасны для непосвящённого. Некоторые знания… они как ртуть. Удержишь, то станешь сильнее. Упустишь, и они отравят всё вокруг.

Он не сказал «нет». Он не захлопнул дверь. Он лишь обозначил границы, предупредил о рисках, дал понять, что путь этот не усыпан розами. И в этом осторожном предупреждении было больше надежды и потенциального доверия, чем в любой готовой помощи.

— Я понимаю риски, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — И готов платить. Не только деньгами.

Аристарх (я мысленно дал ему это имя, оно, казалось, идеально подходит ему) внимательно посмотрел на меня. В глубине его свинцовых глаз, казалось, мелькнула искорка чего-то — то ли любопытства, то ли одобрения, то ли того и другого вместе в неравных пропорциях.

— Возможно, — произнёс он наконец, сдвинув в сторону книгу тем же бережным движением. — Оставь её мне на неделю. Переплёт требует реставрации, иначе рассыпится. А пока… возвращайся к своей работе. Если будут какие новости, я дам знать.

Я кивнул, понимая, что это всё, что я могу получить сейчас. Это был не отказ, а испытание. Он снова надел очки, взял в руки шило и вернулся к прерванной работе, словно наш разговор был лишь кратким перерывом в его вечном диалоге с книгами. Но я заметил, как его взгляд на прощание скользнул по моим рукам, загрубевшим от фабричного труда и недавних работ в кузнице, и в этом взгляде было нечто вроде уважения.

Я развернулся и вышел, снова преодолев сопротивление тяжёлой дубовой двери. Воздух вечернего переулка показался невероятно свежим и холодным после немного спёртой, насыщенной атмосферы лавки. Я сделал глубокий вдох, чувствуя лёгкое головокружение. Дверь в мир магических знаний не была захлопнута. Она была приоткрыта на крошечную, но вполне ощутимую щель. И сейчас этого было достаточно. Первая ниточка была намотана на клубок.

Я шёл по темнеющим улицам, и в голове моей уже строились планы. Нужно было ускорить обустройство кузницы. Нужно было сделать первый доход, чтобы иметь чем платить за будущие знания. И нужно было быть готовым к тому, что, когда Аристарх (я только сейчас понял, что так и не спросил, как его зовут на самом деле) «даст знать», игра пойдет по совершенно новым, неизведанным правилам.

Вечер уже окончательно вступил в свои права, окрашивая небо над Тулой в густые синие тона, когда я возвращался в Собачий переулок. В кузнице предстояло проверить, как ребята справились с поставленными задачами, да забрать чертежи.