Сердце заколотилось в груди, как пойманная в клетку птаха. Мне предстояло то ещё испытание, но зато меня ожидала награда, которая могла перевернуть всё с головы на ноги, а может и наоборот.

Придя от старика сразу домой, к Гороховым, я быстро разжился съестным и закрылся в своей комнатушке. И, хотя физически я был в каморке на чердаке, но мыслями был далёк от этих поскрипывающих половиц и запаха старого дерева. Перед моим внутренним взором раскрывалась карта моего нового мира.

Фабрика. Прочный тыл, уважение, но в то же время неприязнь и зависть Мальцева, как застарелая заноза в пальце.

Кузница. Плацдарм, источник растущего дохода и команда, которая из банды превращалась в первый прочный костяк будущей империи. Моей империи.

Дом Гороховых. Оплот скрытого напряжения, где «любимый» дядюшка Вячеслав Иванович понял, что контроль утерян. Но там есть ещё и Таня, хорошая девочка, которая на моей стороне.

И Меньшиков. Тень, отступившая в сторону, но не исчезнувшая, а затаившаяся в самом тёмном углу в ожидании удобного момента, чтобы отомстить. Его страх сейчас делал его непредсказуемым, а значит, вдвойне опасным. Он не ударит в лоб. Он ударит в спину. Ударом в репутацию, интригой, подлым намёком.

Враги активизировались на всех фронтах. Паутина сжималась. И я сидел в её центре, понимая, что моих нынешних сил начинающего распускаться инженерного гения и повелителя глины, постепенно растущего авторитета, даже команды Гришки, может не хватить. Нужен был козырь. Не просто защита, а сила, способная нанести ответный сокрушительный удар.

Пыльный полуподвал Афанасия Аристарховича поглотил меня с головой. Воздух здесь был другим, нежели в кузнице, не грубым и докрасна раскалённым, а интеллектуальным, насыщенным терпким духом знаний. Станок, стоявший под холщовой накидкой в углу, оказался не простым прессом, а настоящим произведением инженерного искусства конца прошлого века. Это был усовершенствованный ручной печатный типографский станок. Массивная чугунная рама, украшенная незамысловатым литьём, система составных рычагов с противовесом, подвижная каретка на латунных направляющих и сложный узел для установки литер и нанесения краски.

Я осторожно касался кончиками пальцев деталей, тактильно разговаривая с ними. Старик наблюдал за мной, прислонившись к стеллажу, его взгляд был тяжёлым и испытующим.

«Ну что, юный Архимед», — словно говорили его задумчивые глаза, — «покажи, на что способна твоя „правильная“ голова».

Я начал с самого простого, с проверки ручного привода. Взялся за маховик и медленно, преодолевая сопротивление, провернул его. Механизм издал целый букет звуков: сухое трение, дребезжание, и на середине хода последовал отчётливый, неприятный щелчок, говорящий о сломанном зубе.

— Шестерня в главном приводе, — констатировал я вслух, не глядя на старика. — Зуб сколот.

Я проверил люфт каретки, она ходила неровно, с подклиниванием.

— Направляющие каретки перекошены. Вероятно, от приложения излишних усилий.

Затем я осмотрел талер. Доску, на которую кладётся типографский набор. Его механизм работал рывками.

— Да тут всё забито краской, и это меньшее из проблем.

Но это была лишь верхушка айсберга. Я закрыл глаза на мгновение, отринув привычные для обычных мастеров методы. Вместо того чтобы смотреть, я стал слушать. Я послал крошечный, почти невесомый импульс воли сквозь станину станка, не пытаясь ничего анимировать, а лишь ощущая его внутреннюю структуру, как врач слушает стетоскопом сердце пациента.

И я нашёл. Глубоко внутри, в месте соединения рычага с прессом, была зона усталости металла, целая сеть микроскопических разрывов, невидимых глазу, но готовых в любой момент разойтись и превратить станок в груду бесполезного хлама.

— И, главный рычаг, — произнёс я, открывая глаза. — У него «усталость» в резьбовой части. Скоро бы лопнул.

Старик медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто уважение, это было понимание, что я увидел неочевидное.

Работа закипела. С помощью инструментов, прихваченных из кузницы, я аккуратно разобрал приводной узел. Сломанная латунная шестерня действительно имела сточенные, пусть и не до конца зубья. Изготавливать новую с нуля было долго. Но я нашёл выход. В нерабочее время, с молчаливого разрешения Федота Игнатьевича, я использовал фабричный станок, чтобы аккуратно сточить сломанные зубья, превратив шестерню из прямозубой в косозубую с меньшим количеством зубцов. Это требовало пересчёта передаточного отношения, но это было на данный момент проще и быстрее, чем литьё новой.

Перекошенные направляющие каретки я выправил с помощью самодельного гидравлического домкрата, собранного из старого поршня и системы клапанов, методично прикладывая давление и постоянно проверяя уровень.

Самым сложным был рычаг. Его не так-то просто было заменить, но я решил проблему кардинально. Я выточил из стали прочную муфту-кожух, который бы охватывал повреждённый участок. Потом распилил её на две половины, и, надев на «больное» место, с помощью тончайшего импульса магии «сплавил» структуры на молекулярном уровне, создав монолитный узел, где муфта стала не насадкой, а частью самого рычага, взяв на себя основные нагрузки. Это был «ремонт будущего», невидимый и необъяснимый для любого мастера этой эпохи. Сил пришлось приложить немало, но останавливаться на отдых было некогда.

Чернильный аппарат был разобран, вычищен до блеска и собран заново.

Настал момент истины. Афанасий Аристархович, не скрывая волнения, принёс набор старых литер и листок бумаги для пробы. Я зарядил каретку, нанёс краску и, взявшись за маховик, плавно повернул его.

Станок ожил, и словно запел. Глухой, бархатный гул чугунной рамы смешивался с мягким, едва слышным шелестом каретки, скользящей по идеально ровным направляющим. Чёткий, как удар метронома, щелчок рычага пресса. И главное — полное отсутствие скрипов и посторонних шумов. С поставленной задачей я определенно справился.