— Держи, — он протянул мне короткий, но довольно толстый обрезок пружинной стали. — Для твоих проектов. Поучись на досуге. У тебя, я гляжу, голова на плечах есть, — тут он хитро подмигнул. — И руки растут откуда надо.

Я принял подарок и молча кивнул.

Тишину в кузнице нарушало лишь потрескивание фитиля в керосиновой лампе, бросающей на стены гигантские пляшущие тени, да лёгкий гул затухающего горна. Моя команда уже разошлась, уставшая, но довольная. Я сидел в одиночестве и смотрел на тот самый кусок металла, полученный от Федота Игнатьевича.

Это была не лепка из глины, где материал пластичен и податлив. То была борьба с металлом, суровым и аскетичным. Я грел, гнул, отмерял и скручивал. На самом деле мне нужно было не приспособление к станку.

Моей главной задачей было формирование скелета, каркаса моего будущего слуги. В каждом изгибе проволоки я видел будущую кинематику: вот тазобедренный сустав, он должен выдерживать вес, вот плечевой, должен быть с большей степенью свободы, вот кисть, но пока это просто примитивный захват.

Я мысленно вплетал в эту конструкцию пружину от Федота Игнатьевича, создавая прообраз нарисованного им шарнира. И пускай это был лишь остов, лишённый плоти, но он уже нёс в себе саму идею движения, идею службы.

Когда примитивный проволочный каркас был готов, я положил его перед собой. Он был как жутковатым, так и прекрасным в своей геометрической откровенности. Я достал из мешка комок влажной, отзывчивой глины и поместил его в «грудную клетку» конструкции, на место будущего «сердца».

Я не стал анимировать его. Это было бы преждевременно. Вместо этого я закрыл глаза, отринул всё: шум города за стенами, усталость в мышцах, планы и расчёты. Я сосредоточился на голой идее, на чистой воле. И послал короткий, пробный импульс.

Это не был приказ, так, звонок в пустоту.

И, о да! Я почувствовал ответ. Едва уловимый. Не движение, а лёгкая, едва слышная вибрация, прошедшая по проволоке, словно удар по камертону. Глина на мгновение показалась чуть теплее. Связь была установлена. Я открыл глаза. В пляшущем свете коптилки металлический скелет казался замершим в ожидании. В нём ещё не было жизни, но уже был потенциал.

Утро в кузнице началось не с грохота железа, а с почтительной тишины. Гришка с Митькой, Женьком и Сиплым стояли передо мной, и в их глазах читалась уже не прежняя лихая удаль, а сосредоточенная серьезность. Они застыли в ожидании очередного задания

— Лавка на Овражной, — сказал я, протягивая Гришке смятую бумагу. — Хозяина зовут Степан. Сломался механический запирающий засов на амбаре и оторвало дверную ручку. Не сложно. Но…

— Но правила помним, — твердо отчеканил Гришка, принимая бумагу. — Не уверен — отложи и спроси. Ну и честность перед заказчиком.

Я кивнул. Они двинулись к выходу, и я видел, как их спины выпрямились от распирающей их гордости. Это был не поход на разборку, а выход на задание. И шли они уже не как шпана, а как ремонтная бригада.

Они вернулись через три часа. Я в это время подгонял новую ось для точильного станка, но всё моё внимание было приковано к дверям. Вошли они не с победными возгласами, а молча, но по их осанке, по скрытому блеску в глазах я всё понял.

Гришка положил на верстак несколько монет.

— Сделали, — коротко доложил он. — Ручку поставили новую, смазали там всё. Засов… там его погнуло. Выправили, подшайбили. Двигается как по маслу. Заодно и в повозке у него колеса смазали, всё одно испачкались.

— А что лавочник? — спросил я, поднимая бровь.

Женька фыркнул.

— Да ворчал сначала, думал, что облажаемся. А когда увидел, что всё работает, даже расстроился немного, видимо, что поругаться не пришлось. Заплатил, правда, скуповато.

Но в его голосе не было обиды. Была гордость. Они не сорвали сроки, не сломали ничего, и не опозорились. Для них это был главный выигрыш.

Я взял с верстака монеты. Они были засаленные, ещё тёплые. Я пересчитал и протянул обратно Гришке.

— Заработали — получайте.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Это… это же общие деньги. На инструмент, на материалы…

— Инструмент и материалы — это моя забота, — перебил я. — А это ваша первая, честно заработанная, а не сбитая с кого-то, плата. Потратьте на себя. На еду, на новые портки, на что хотите. Вы это заслужили.

Они переглядывались, не решаясь взять. Для них, живших по уличным понятиям, где всё колхозное, значит всё моё, это было новым, странным правилом. С личной собственностью и платой за труд.