— Контур замкнут, — прошептал я сам себе, и слова прозвучали как сакральная формула. — Система-то работает!

Я мысленно послал сигнал отбоя, и «звонок» в голове стих. В кузнице снова была тишина. Но теперь я знал, что моя крепость обрела зрение в глухую ночь. Вот только я всё также упирался в ограничение расстояния, и с этим надо было что-то делать.

Прошла условленная неделя, но никаких новостей от старого переплётчика я так и не получил, поэтому сразу после смены на заводе я снова стоял перед его подвальчиком. За минувшее время внутри не поменялось ровным счётом ничего, словно само время забыло сюда дорогу. Воздух всё также был густым и сладковатым от запаха выделанной кожи, клея и старой бумаги. Старик снова встретил меня пронзительным, оценивающим взглядом через толстые линзы, правда, выражение его взгляда сразу сменилось на более приятственное. Без лишних слов он беззвучно скользнул вглубь заставленного стеллажами помещения и вернулся, держа в руках мою книгу.

Я едва узнал её. Исчезли потёртости, разрывы, следы плесени. Теперь она покоилась в новом, кожаном переплёте цвета запёкшейся крови. Кожа была мягкой, бархатистой на ощупь, с едва заметным тиснением, повторяющим древний узор с оригинальной обложки. Бумажный блок был аккуратно прошит, страницы выровнены и очищены. Это была не просто реставрация. Это было воскрешение.

— Бесподобно, — вырвалось у меня, и я почувствовал, как что-то сжимается в груди от благоговения перед этой работой.

Переплётчик лишь кивнул, его взгляд скользнул по корешку с чувством профессионального удовлетворения. На мой вопрос о плате он отмахнулся тонкой, словно веточка рукой:

— Сочтёмся. Деньги, юноша, дело десятое и суетное. Главное — отношение к знанию. А твоё… оно правильное. Я это вижу. И кстати, пора бы уже познакомиться по-людски, — он протянул мне свою сухую, хрупкую на вид, но не по-стариковски крепкую ладонь. — Афанасий Аристархович Бежицкий, прошу любить и жаловать, так сказать.

— Алексей Митрофанович Данилов, — пожал я его руку и слегка склонил голову. — К вашим услугам.

Ободрённый симпатией старика, я решился на большее. Осторожно, тщательно подбирая слова, спросил о других трудах, о чём-то, что могло бы пойти дальше столь прекрасно облагороженных мастером «свойств материй».

Старик поправил очки, и его взгляд стал сразу отстранённым, словно уходящим в глубины памяти.

— Есть один трактат… — произнёс он медленно, растягивая слова. — Очень любопытный. О резонансах. Не о грубом звуке, нет. О резонансах воли и эфира. О том, как одна вибрация может пробудить другую в сотне вёрст… или в сердце камня.

Моё встрепенувшееся, словно ласточка по весне, сердце забилось чаще. Это было именно то, что мне было нужно. Ключ к дистанционному управлению, к преодолению ограничения в жалких двадцать метров!

— Но этот экземпляр, — голос Афанасия Аристарховича стал тише, — принадлежит моему старому… знакомому. Коллекционеру, если можно так выразиться. Человеку весьма своеобразных правил, и я, естественно, не смогу тебе его предоставить.

Отчаиваться было рано. Внимательно осмотревшись в полутёмном помещении, заметил в дальнем углу, под холщовой накидкой, старинный печатный станок. Небольшой, ручной.

— А скопировать? — предложил я. — Сделать оттиск?

Афанасий Аристархович тяжело вздохнул и махнул рукой в сторону станка, даже не оборачиваясь.

— Мог бы. Да вот только «занемог» мой помощник. Сам я в этом не силён, мастеров искать некогда, да и найди их попробуй. Тут нужны золотые руки, да ещё и не растущие оттуда же, откуда ноги. Да и стоит он так уже очень давно. Послушай, могу предложить тебе самому переписать книгу. А что, тоже вариант, помнится раньше только так и распространялось слово. Но только тут, при мне, уж не обессудь.

Мысль о том, чтобы часами сидеть в этом полуподвале, медленно переписывая таинственный трактат, пока фабрика и кузница требовали моего присутствия, была ледяным душем.

— Утром фабрика, вечером собственная мастерская, — честно сказал я, и в голосе моём прозвучала вся горечь этого признания. — У меня нет на это времени. Но зато есть другое, более интересное для нас обоих предложение.

Больше не произнеся ни слова, я подошёл к станку и сдёрнул с него накидку. Пыль взметнулась золотистыми клубами в скупом луче закатного света, пробивавшегося через полуподвальное окошко. Станок был сложным механизмом из чугуна, латунных рычагов и деревянных кареток. Я обошёл его, скользя пальцами по холодному металлу, слушая его молчаливое послание. Увидел перекошенную направляющую, изношенную шестерню, засорённый чернильный аппарат. Задачка была не из лёгких.

Я повернулся к старику, в глазах которого застыл немой вопрос.

— Давайте я «вылечу» вашего «занемогшего», — сказал я, и в моём голосе вновь зазвучала уверенность инженера, оттеснив разочарование ученика.

Старик смотрел на меня долго и пристально. Казалось, он взвешивал на невидимых весах моё намерение и мою компетентность. Наконец, его тонкие губы тронуло подобие улыбки.

— Если почините, молодой человек, — произнёс он, и слова прозвучали как клятва, — книга ваша. Вернее… её копия, разумеется. Но мой совет: будьте с этой монографией осторожнее, чем с огнём. Некоторые знания обжигают похлеще иного пламени. Причём не только тело, но и разум.