Дядя Фёдор прищурился, его внимательный взгляд скользнул по моему лицу, заметив наметившиеся тёмные круги под глазами. Он что-то беззвучно пробормотал себе под нос, отложил сбрую и, не говоря ни слова, полез за сумой, висевшей рядом.

Он тщательно вытер руки и достал оттуда, завёрнутую в чистую тряпицу, душистую краюху чёрного хлеба, посыпанную крупной солью, протянул её мне.

— Нате-ка, подкрепитесь, — его голос прозвучал на удивление мягко. — Вижу, небось, и не ели ничего. На пустой-то желудок и душа не на месте.

Я взял хлеб. Грубый, ещё немного тёплый, он отдавал дымком печи и простой, честной едой. Соль хрустнула на зубах, а мякиш оказался плотным и чуть влажным, словно вобравшим в себя всю силу русской печи и крестьянских рук.

Я отломил следующий кусок и положил в рот. И в этот миг что-то перевернулось внутри. Не из-за голода, нет, от осознания. Это был жест. Простой, как сама русская земля, и такой же основательный. После вчерашней ночи, после всех опасений, после холодного расчёта и манипуляций, этот кусок чёрного хлеба, поданный без лишних слов, тронул меня глубже всех одобрений мастеров и страха врагов.

Я сидел на перевёрнутом ведре, медленно пережёвывая, глядя на конюха, который уже снова взялся за свою сбрую. И понял: меня окружают не только союзники и враги. Есть ещё просто люди. Люди, хорошие сами по себе, те, кто не смотрит на тебя, задаваясь вопросом, можешь ли ты дать обратную выгоду. И сколько таких людей тихо и мирно живут рядом? Бог весть.

Я медленно встал, развернулся и вышел, унося с собой не только хлеб, но и это тёплое, живое чувство в груди, которое согревало лучше любого огня.

Рассвет застал меня у ворот кузницы. Воздух был холодным и звонким, пахло дымом и скошенной травой. Внутри уже копошились тени с фонарём, это были Гришка с Митькой и Женькой. Они пришли ещё затемно, и это простое рвение вызвало во мне чувство радости.

— Список не забыл? — Гришка, скривившись, разминал затёкшую ногу.

Я кивнул, доставая из кармана испещрённый мелким почерком лист.

— Вывозим весь хлам на подводе, — сказал я, указывая пальцем на пункты в тексте. — Она подойдёт к семи. Потом щели конопатить, кладку местами подмазать, но самое главное подвал. Его надо убрать до чистоты.

Парни молча принялись за работу. Я помогал сортировать нужное от ненужного, наблюдая, как они грузят на тележку обломки кирпича, сгнившие доски и безнадёжно ржавое железо. Каждый скрип колеса, увозящего мусор, был шагом к тому, чтобы это место становилось по-настоящему моей лабораторией.

Когда подвода, гружённая хламом, укатила, скрипя и тарахтя по неровной мостовой Собачьего переулка, мы спешно двинулись на рынок. Я шёл впереди, чувствуя себя не столько покупателем, сколько прорабом, отправляющимся за кирпичами для своей новой крепости. Гришка и Митька шли по бокам, их бдительные взгляды скользили по встречным, старые привычки умирали медленно. Женька плелся сзади, зевая.

Рынок встретил нас оглушительной какофонией жизни: криками разносчиков, мычанием скотины, скрипом телег и густым, многослойным запахом, в котором смешались ароматы испечённого хлеба, вяленой рыбы, свежей зелени и дёгтя. Солнце, выглянувшее выше крыш, припекало спины и золотило луковки церквей вдали.

Я шёл, не просто покупая, а изучая этот живой организм: вот торгуют лесом, и я замечаю, что у одного поставщика доски сыроваты, с синевой, а у другого наоборот, выдержанные, плотные. Мозг автоматически оценивал качество, просчитывал куда и сколько уйдёт, выбирал оптимальное сечение для балок.

— Досок вот этих, два десятка, — отчеканил я, постучав по приглянувшейся стопке. — Гвоздей сорокакопеечных, четверть пуда. Извёстки мешок. Штукатурки…

Торговец, дородный мужчина в засаленном фартуке, смотрел на меня с нескрываемым удивлением: молод, а говорит, как строитель со стажем. Я чувствовал на себе его оценивающий взгляд, но это меня лишь забавляло. Пусть думают что угодно. Я платил звонкими монетами из вчерашней премии, и это ощущение — платить за своё, за настоящее, было слаще любой конфеты. Каждый выложенный рубль был не тратой, а инвестицией в будущее. В себя.

Следующей точкой стала скобяная лавка, затерявшаяся в ряду подобных, но выделявшаяся почти казарменной чистотой. На полках ровными рядами лежали свёрла, напильники, молотки; в воздухе густо пахло калёным металлом и машинным маслом. За прилавком, выписывая что-то в гроссбухе чётким, почти каллиграфическим почерком, сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с проседью в аккуратно подстриженных висках и умными, замечающими всё глазами. На его поношенной, но безупречно чистой тужурке тускло поблёскивала старая медаль. Бывалый солдат, сразу видно.