Я сел, сохраняя спину прямой, и положил руки на колени. — Всё в порядке, дядя. Работаю. Осваиваюсь.

— Осваиваешься, — он нарочито медленно протёр очки платком, давая паузе повиснуть в воздухе. — Мне Борис Петрович намедни говорил, что ты у него чуть ли не главный по механике стал. Неожиданно. Откуда у Митрофанова сына такие познания? Книги читаешь? Какие?

Он снова надел очки, и его холодные глаза, увеличенные стёклами, уставились на меня с притворным участием. Я чувствовал каждый его вопрос как щуп, которым он пытался нащупать слабину.

— Стараюсь быть полезным, — парировал я, не опуская глаз. — Отец всегда говорил, что практика — лучший учитель. А книги разные попадаются, всех не упомнишь.

— Практика, — он кивнул, и его пальцы принялись барабанить по столу. — Это хорошо. Но и о репутации думать надо. Молодой человек, из хорошей семьи, а ты, я слышал, по ночам пропадаешь. В сомнительных районах. Собачий переулок, говорят. Это не лучшая компания для племянника Горохова.

В его голосе зазвучала уже откровенная сталь. Он перешёл к главному. Лицемерная завеса приличий начала спадать. Атмосфера в кабинете сразу стала густой, тяжёлой, как заводской смог.

Я чувствовал, как каждый нерв натягивается до предела, но внешне оставался спокоен, как поверхность воды перед бурей. Его слова повисли между нами откровенным вызовом. Я не стал опускать взгляд, напротив, чуть приподнял подбородок, встречая его увеличившиеся за стёклами очков глаза без тени прежней, почтительной неуверенности. Теперь я смотрел на него не как молодой племянник на старшего родственника, а как равный на равного. Как инженер на инженера. Как противник на противника.

— Благодарю за заботу, Вячеслав Иванович, — мой голос прозвучал ровно, чеканно, без малейшей подобострастной ноты. — Что касается моих познаний, то я всегда полагал, что настоящие знания не имеют сословных предрассудков. Фабрика же идеальная площадка для их проверки и применения, — я сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая ему прочувствовать вес каждого следующего слова. — Что же до моих прогулок… Вы совершенно правы, я действительно бываю в разных районах. Уверен, для будущего инженера жизненно важно знать город, в котором он работает, со всех его сторон. Это развивает не только наблюдательность, но и понимание жизни. А насчёт компании… — я чуть скосил глаза, будто вспоминая, и в голосе моём прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония, — я всегда считал, что умею отличать полезные деловые контакты от бесполезных.

Я не оправдывался, не отрицал. Я просто перевернул все его аргументы, представив их не как пороки, а как осознанные достоинства и стратегические ходы. Мои слова повисли в продымленном воздухе кабинета, и Вячеслав Иванович понял, что прежние рычаги давления, упрёки, попытки морального унижения больше не работают. Перед ним сидел не запуганный мальчик, а человек с собственной, стальной волей и чёткой позицией.

Его пальцы перестали барабанить. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо застыло, словно высеченное из жёлтого тёсаного камня.

— Полезные деловые контакты… — повторил он уже без всякого выражения, голос его был плоским и пустым. — Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что твои… начинания… могут бросить весьма определённую тень на репутацию нашей семьи. И, что куда важнее, на репутацию твоего отца.

— Репутация нашей семьи, как и репутация моего отца, — парировал я, ни на йоту не меняя интонации, — только укрепится, когда я представлю первые практические результаты своей работы. Я нахожусь здесь, в Туле, с одной целью — учиться и работать. И я именно это и делаю. Без лишнего шума и суеты.

Мы смотрели друг на друга через полированную столешницу, заваленную бумагами, и в этом молчаливом поединке взглядов он, наконец, сдался. Он понял главное — контроль надо мной он и не пытался раньше взять, а теперь и вовсе не получится, шанс на его обретение был утерян. Полностью, безвозвратно и окончательно.

Следующие несколько дней прошли в напряжённом ритме, разорванном между фабрикой, где я погрузился в чертежи системы охлаждения, и кузницей, где мы с ребятами методично превращали руины в рабочее пространство. Однажды, ближе к вечеру, мне понадобились специфические напильники, которых не оказалось у Семёна. Пришлось идти в центр, в более крупный торговый ряд.

Я шёл по оживлённой центральной улице, погружённый в расчёты и практические размышления. Солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени от каменных особняков и магазинов. Воздух был наполнен гулом голосов, скрипом колёс, цокотом копыт по булыжнику. Я пересёк мостовую, ступая уверенно, и мой взгляд, скользя по встречным потокам людей, на мгновение зацепился за группу из нескольких молодых людей на противоположном тротуаре.

Их было трое. Двое новые, незнакомые, щеголеватые, с пустыми, развязными лицами. Но центральной фигурой снова был он. Аркадий Меньшиков.

Мир словно поставили на паузу. Звуки улицы, крики торговцев, смех, скрип экипажей отступили на задний план, превратились в глухой, безразличный гул где-то далеко-далеко. Всё моё существо, каждое моё чувство, сфокусировалось на нём.

Он стоял, чуть отклонив голову, что-то рассказывая своим приятелям с кривой, напускной ухмылкой. А потом его взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на меня.

И всё в нём замерло. Ухмылка сползла с его лица, как дряхлая маска. Его тело напряглось, будто его ударили током. Он не дёрнулся, не отпрянул, он застыл, окаменел. Его широко распахнутые глаза были прикованы ко мне через уличную толчею.