Вечер застал меня за работой в кузне. Придя сюда, я был приятно удивлён. Гришка и его ребята на славу потрудились тут днём в моё отсутствие, навели порядок в меру сил, выкинули бесполезный хлам, а в чём не были уверены — сложили и составили в угол у дальней стены. В самом тёмном углу я обнаружил два мешка с той самой глиной, заботливо накрытые старым половиком. Верстак вымыт до блеска, пол выметен до последней соринки, даже оконные стёкла теперь гораздо более охотно пускали в помещение вечерний солнечный свет, вставлены недостающие.

Я осмотрел сильно изменившееся с моего последнего визита помещение. Теперь здесь находиться было радостнее и даже дышалось легче, так как ушли запахи затхлости, пыли и плесени. Теперь здесь пахло чистотой, остывшим металлом и влажной глиной — запахами моего нового ремесла.

На грубом гранитном верстаке лежали сейчас не инструменты, а два комка синей глины. Для постороннего глаза ничего особенного. Для меня же это пока единственное оружие в надвигающейся войне, которую нужно было выиграть, не пролив ни капли крови.

Я протянул руку и коснулся своего нового союзника. Под пальцами глина была прохладной, податливо плотной, невероятно живой. Я закрыл глаза, отсекая внешний мир. Никаких заклинаний, никаких ритуалов и танцев с бубном, только чистая, отточенная воля, тот самый «эфирный импульс», о котором говорилось в книге.

Предстояло сделать самое сложное: не просто оживить кусок материи, а вложить в него специфическую сложную схему поведения.

«Ухо стены» должно было стать не просто частью стены, но и её нервным окончанием.

Я взял резец, не магический, а самый обычный, стальной, который сам же и заточил. Острота была критически важна. Я начал наносить на поверхность плоского глиняного диска спиральные канавки. Это была не просто гравировка. С каждым движением я мысленно вкладывал в растущий узор саму концепцию резонанса.

— Не просто слушай, — внушал я глине, кончиком резца выводя идеальную архимедову спираль, — а лови вибрацию. Отсекай шум улицы, вычленяй шаги, голос, скрип половицы…

Глина под резцом не крошилась и не собиралась комочками, а словно уплотнялась, впитывая заданную ей функцию. Я чувствовал, как её структура меняется, выстраиваясь в невидимую акустическую матрицу.

Последний штрих — центральная точка, «зрачок» диска. Я прижал палец, вкладывая финальный импульс: «…и передавай это мне. Не просто звук, а саму его суть, его отголосок в материи».

Я убрал палец. Диск лежал на ладони, ничем не примечательный, если не считать странного узора. Но теперь он был больше, чем просто глина. Он был специализированным инструментом, продолжением моих ушей, который осталось только вмуровать в стену. И его эффективность была не просто магическим чудом, а следствием расчёта и точного приложения силы.

Но, прежде чем атаковать, нужно было знать и свои точные пределы.

Я отступил от верстака на шаг, сосредоточившись на диске. Моё восприятие сузилось до тонкой, невидимой нити, связывающей нас. Я чувствовал текстуру верстака под ним, лёгкую вибрацию от моего же дыхания.

Я начал потихоньку отступать назад. Десять шагов назад. Пятнадцать, пока не упёрся спиной в противоположную стену. Напряжение нарастало, превращаясь в тугую струну в висках. Образ диска в моём сознании начал мутнеть. Я всё ещё ощущал его, но перестал чувствовать текстуру верстака под ним. Обратная связь, та самая «дистанционная тактильность», исчезала.

Я заставил себя сделать последний шаг за порог кузницы.

И связь прервалась.

Тихий щелчок в основании черепа, и, тишина. Диск на верстаке замолчал, став снова просто куском необычной глины.

Мир на мгновение поплыл перед глазами. Я схватился за косяк двери, чтобы не упасть, хватая ртом воздух. Это была не просто усталость. Это было горькое разочарование. Осознание собственного ограничения, втиснутого в жесткие рамки двадцати метров.

— Пятнадцать… максимум двадцать метров, — прошептал я, и голос мой прозвучал хрипло и устало. — На большем расстоянии я не оператор.

Отчаяние попыталось подползти к сердцу. Весь мой план с «Ушами» и «Шёпотами» начал рушиться. Я представил себя бродящим под окнами наёмников, и горькая усмешка вырвалась наружу.

Именно в этот момент рядом со мной материализовался Гришка.

Он возник бесшумно, а его пронзительные, внимательные глаза сразу оценили и мою поникшую фигуру, и разочарование на лице.

— Не вышло? — спросил он без предисловий. В его голосе не было ни упрека, ни удивления.

— Связь рвётся, — я провёл рукой по лицу, смахивая пот. — Я должен быть рядом. В пределах видимости. Иначе всё это… просто детские поделки.