Я мотнул головой в сторону верстака. Риски возрастали на порядок. Из тайного мага я превращался в диверсанта, работающего под самым носом у врага. Гришка не моргнул глазом. Его мозг, отточенный уличными баталиями, уже искал решение. Он задумался

— У них во дворе старый сарай, а в нём — чердак. Хозяева который год грозятся или снести, или переделать, но воз и ныне там. — ткнул он пальцем вверх. — Оттуда вся улица и сам дом будут как на ладони.

Он говорил деловито, но в его тоне я уловил не просто готовность помочь. Сквозь обычную сдержанность пробивался азарт, интерес к сложной задаче. Мы больше не были просто деловыми партнерами. Мы становились командой.

Я выпрямился, оттолкнувшись от косяка. Усталость никуда не делась, но её оттеснила решимость. Я подошёл к верстаку, взял второй бесформенный ком и сжал его в кулаке, чувствуя, как прохладная, послушная глина принимает отпечаток моих пальцев.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой вновь обрёл твёрдость. — Готовим позиции. Сегодня вечером начинаем. А я пока тут ещё кое-что попробую…

Гришка кивнул и ушёл, а я вернулся к верстаку и взял в руки следующий кусок послушной серо-голубоватой глины. Передо мной теперь стояла несколько другая, отличающаяся от первой задача.

Уж не знаю, откуда взялась сама идея, может я в прошлой жизни создавал нечто подобное. Но работа была поистине ювелирной. Я раскатал глину в тонкий жгут, а затем, используя кусок медной проволоки в качестве сердечника, начал аккуратно обматывать её, формируя небольшой полый цилиндр. Проволока не давала глине схлопнуться, а после легкого подсушивания я извлёк проволоку, оставив идеальное сквозное отверстие.

Самое сложное было обработать эту трубку внутри. Взяв острую иглу, я вооружился лупой и начал наносить на внутреннюю поверхность трубки спиральные бороздки. Это не были простые царапины. Каждая из них была акустическим волноводом. Я вкладывал в них не просто команду «вибрировать», а сложный паттерн, который при прохождении воздуха должен был рождать не членораздельную речь, а нечто куда более жуткое, шум на грани слухового восприятия.

— Ты ветер в щели, — мысленно обратился я к почти готовому устройству, замуровывая один его конец, оставляя лишь небольшое отверстие.

Готовая трубка лежала на ладони, холодная и безжизненная. Но я уже чувствовал её скрытый потенциал, как чувствуешь взведённый курок, ещё не нажав на спуск.

Это устройство было первым и мне таких надо сделать много. Не замечая усталости, я вытирал пот со лба и продолжал лепить и царапать. У каждого изделия была своя задача, свой голос в общем хоре, который должен будет спеть адскую песнь для этих недоумков с обрезом.

— Ты скрип старых балок, — продолжил я раздавать своим миниатюрным созданиям предписания к действию. — А ты чей-то сдавленный вздох в полной тишине.

Вскоре весь глиняный «хор» лежал передо мной на верстаке и только ждал приказа, взмаха невидимой дирижёрской палочки, чтобы спеть прощальную песнь для тех, кто решил, что я лёгкая добыча.

Сумерки спустились на Тулу, как густая, серая пелена. Они скрадывали резкие углы каменных домов, превращали груды мусора в зловещие тени, а каждого прохожего в потенциальную угрозу. Я стоял в подворотне напротив того самого дома, «У Катерины», и старался дышать ровно. В кармане моей куртки лежали два холодных глиняных диска — «Уши стены». Каждое касание к ним отзывалось в сознании слабым эхом, напоминанием о той власти, что была в них заключена, и о тех цепях, что меня сковывали.

Я чувствовал себя не столько колдуном, готовящим изощрённую месть, а больше часовым, прикованным к своему посту. Вся моя магия упиралась в эти предательские пятнадцать-двадцать метров. «Инженерия духа», — с горькой иронией подумал я. Инженерия с радиусом действия дворовой собаки. Ерунда, исправим, просто не всё сразу.

Поток людей поутих. Лавчонки захлопывали ставни, слышались лишь отдалённые окрики и скрип повозок. Пора было начинать. Я вышел из подворотни, стараясь двигаться как все неспешно, слегка ссутулившись, без тени той целеустремлённости, что горела у меня внутри. Просто усталый паренёк, возвращающийся с подработки.

Я поравнялся с нужным домом. Серые, обшарпанные стены, одно окно с тусклым светом керосиновой лампы. Оттуда доносился приглушённый мужской смех. Грубый, уверенный. От этого смеха по спине пробежали мурашки, но нет, не страха, а от холодной ненависти. Эти люди пришли сюда, чтобы устранить меня. Как бы не так!

Я сделал вид, что поправляю шнуровку ботинка, наклонившись у самой стены. Левой рукой, скрытой от посторонних глаз собственным телом, я на мгновение прижал к шершавой поверхности первый глиняный диск.

— Слушай, — мысленно, со всей силой своего сосредоточения, приказал я ему.

И диск… ожил. Не физически, конечно, а на том тонком уровне, что был доступен лишь мне. Я почувствовал, как его «слух» раскрылся, словно невидимый радар, сливаясь с вибрациями стены.

Я выпрямился, сделал несколько шагов и повторил манёвр со вторым «Ухом», разместив его под самым окном. На этот раз я рискнул больше, задержавшись на лишнюю секунду. Из-за окна ясно доносились обрывки фразы: «…да кто его знает… может больше не сунется…»