— Федот Игнатьевич, — он указал на коренастого, плечистого мужчину лет пятидесяти с седыми усами и внимательными, цепкими глазами, в которых читался немой вопрос: «И что этот щенок тут забыл?». — Он у нас по токарным работам главный. У него и учиться будешь. А это, — мастер кивнул на худощавого парня моего возраста с умными, быстрыми глазами и руками, испачканными в мазуте, — Петька, подмастерье. Покажет, где что лежит, да введёт в курс дела.

— Ну, здравствуй, — буркнул Федот Игнатьевич, оценивающе осматривая меня с ног до головы. — С угля, говоришь? Ну, давай посмотрим, какие у тебя там руки, для грязи приспособленные или для точной работы.

Петька, напротив, улыбнулся открыто и кивнул:

— Не бойся, Федот Игнатьевич с виду строгий, а душа у него… — но договорить он не успел.

— Душа у меня на месте, а вот язык твой, Петька, на замке должен быть! — строго отрезал старый мастер. — Иди-ка лучше, проверь тот упавший станок, что вчера чуть руку мне не оторвал. До сих пор дрожь в пальцах.

Петька тут же помрачнел и направился к одному из токарных станков, стоявшему чуть в стороне. Он выглядел новее других, но сейчас был отключен, и у его «внутренностей» виднелись следы недавнего ремонта.

Я почувствовал знакомое щемящее чувство — ту самую тягу к разгадке, к починке. Это был инстинкт инженера. И новый инструмент для его удовлетворения имелся — магия.

— Разрешите взглянуть? — обратился я к Федоту Игнатьевичу.

Тот хмыкнул:

— Чего смотреть? Люфт в поперечных салазках, я уже всё проверил. Подтянули, вроде бы все нормально. Капризная машина, однако.

Я всё же настоял на своём и подошёл к станку. Петька отошёл чуть в сторонку, давая мне место. Я положил руку на массивную станину, сделав вид, что изучаю механизм. Но на самом деле я закрыл на секунду глаза и послал тонкий, диагностический импульс, подобный тому, что использовал для своей кости и для тачки. Я не искал очевидных вещей. Я искал «боль» металла, его внутреннее напряжение, ту микроскопическую «усталость».

И я почувствовал. Но не в салазках, как все думали, а гораздо глубже. В самом валу шпинделя — основной вращающейся оси. Там, где-то в его теле, была крошечная, невидимая глазу зона аномального напряжения. Словно миниатюрная трещинка, не дошедшая до поверхности. Она была причиной едва уловимой вибрации, которая и вызывала тот самый «каприз» и, в конечном счете, люфт.

Я открыл глаза.

— Федот Игнатьевич, а шпиндель вы проверяли? На биение.

— Шпиндель? Нет! — старый мастер нахмурился. — Да и с чего бы ему биться? Он же новый.

— Визуально — да, — я провёл рукой над осью. — Но, если прислушаться… есть едва слышный дребезг на высоких оборотах. И люфт мог быть следствием не прямого износа салазок, а резонанса от неуравновешенного шпинделя. Микротрещина, возможно. Её сразу и не увидишь.

Федот Игнатьевич смотрел на меня с новым выражением. Скепсис постепенно вытеснялся профессиональным интересом.

— Микротрещина? — он подошел ближе, его цепкие пальцы поводили по гладкой поверхности вала. — Глазами не увидишь. А ты сам тогда откуда догадался?

Я, естественно, не мог сказать правду. Поэтому пришлось импровизировать.

— В угольном дворе тачки тоже скрипят по-разному. Научился слушать металл. И здесь… звук нечистый. Словно сердцебиение с перебоями.

Петька смотрел на меня, раскрыв рот. Федот Игнатьевич несколько секунд молча изучал станок, затем медленно кивнул.

— Ладно… Проверим. Петька! — токарь нахмурился и обернулся к своему помощнику. — Сними шпиндель, отнесём в контрольный отдел, пусть проверяют. Если ты прав, парень… — он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. — … значит, Борис Петрович не зря тебя с угля выдернул. А если нет — мыть тебе полы в цеху месяц.

Я улыбнулся и кивнул, соглашаясь на его условия. Риск был, но я был уверен в своем «диагнозе». Это было не просто гадание. Я чувствовал эту трещину. Магия дала мне особое зрение, а инженерные знания помогали интерпретировать увиденное.

Борис Петрович, наблюдавший за всей сценой со стороны, коротко хмыкнул и удалился в свою стеклянную кабинку. Но я успел заметить довольную усмешку в уголках его губ.

Я остался в цеху, в этом новом, захватывающем мире, где проблема была не в том, как сдвинуть гору угля, а в том, как услышать песню спрятанной в стали трещины. И у меня был для этого идеальный слух.

Сразу после первого плодотворного рабочего дня в механическом цеху я встретился с парнями на заброшенной пристани, там, где запах речной воды успешно перебивал городскую вонь. Гришка сидел на старой потрескавшейся перевёрнутой лодке, его ребята Женька, Митька и Сиплый — перебрасывались камушками у воды. Увидев меня, Гришка поднялся навстречу. Его взгляд был деловым, но было заметно, что они меня уже заждались.

— Ну, барин, по глине есть подвижки, — начал он без предисловий. — Нашёл одного гончара, старого хрыча. У него своя маленькая мастерская на окраине. Говорит, знает про ту самую, жирную, что тебе нужна. Но у него условия есть.