— А у высокого, — он провёл пальцем от своего виска к подбородку, — шрам. Старый, белесый, через всё лицо. Как будто его кто-то когда-то располосовал.

Шрам отличная примета. Не просто деталь, а клеймо. Узнаваемое, запоминающееся. Теперь у призраков появилось лицо. Вернее, его часть. Сиплый, дождавшись паузы, хрипло внёс свою лепту.

— В трактире болтали, что ищут «одного парнишку», — заговорщицким тоном начал вещать парень. — Пьют, но в меру, не до потери сознания. Видимо, настрого запретили себе расслабляться.

Я обвёл взглядом их оживлённые лица. Первый успех, первая реальная зацепка. Они сделали свою работу хорошо, теперь очередь была за мной. Пришла пора показать охотникам, что их цель может быть гораздо опаснее, чем они предполагали.

— Хорошая работа, — сказал я, и в сарае наступила тишина. — Теперь будем действовать по-настоящему.

Информация, которую добыли ребята, теперь висела в воздухе сарая плотным, осязаемым облаком. Двое. Шрам. Окраина. Они охотятся за мной, но пока присматриваются, примеряются. Но в тот момент, глядя на возбуждённые лица Гришкиных парней, я осознал фундаментальную ошибку не только наёмников, но и нашего изначального подхода.

— Они охотятся на меня в моём же городе, — проговорил я, и мои слова прозвучали тихо, но с той металлической ноткой, что заставляет замолкать любые споры. — Это их первая и последняя ошибка. Они думают, что нападают. Но с этой минуты охотники поменялись местами.

Я прошёлся перед ребятами, чувствуя, как в голове складывается головоломка новой тактики. Это была уже не оборонительная позиция, это был план перевата инициативы.

— Значит, теперь мы охотимся на них, — продолжил я, останавливаясь так, чтобы видеть глаза каждого. — Но не так, как они. Мы не будем ждать удобного момента для нападения. Мы будем действовать на опережение. Выманить, изолировать, деморализовать. Сделать их пребывание в этом городе невыносимым.

Гришка, прислонившись к гнилой стойке сарая, мрачно хмыкнул.

— Лёх, да они с обрезами, профессионалы. А мы кто? Просто пацаны с улицы. В открытую супротив них идти чистое самоубийство.

Он был прав. И именно поэтому мой план был иным.

— Кто сказал что-то про открытую? — я покачал головой, и на моих губах появилась едкая, холодная улыбка. — Мы не будем с ними драться. Мы заставим их бояться теней. Создадим им такие условия, что они сами побегут отсюда, сломя голову, и их чёртов обрез им не поможет.

Я видел, как в его глазах вспыхивает и гаснет скепсис, борясь с зарождающимся интересом. Он был парнем с улицы, его мышление требовало конкретики.

— Ты хочешь сказать, запугаем? — уточнил он, всё ещё не веря моим словам.

— Нет, — поправил я. — Я хочу сказать, сломаем. Не тело, но психику. Пространство вокруг них станет враждебным. Их кровать, их еда, всё их окружение. Всё, к чему они прикасаются, будет работать против них. Они начнут сходить с ума. А сумасшедшие совершают ошибки. Очень грубые и весьма заметные.

В сарае воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением керосиновой лампы. Парни переваривали услышанное. Это был уход от привычной им уличной войны к чему-то тотальному, почти мистическому. И они чувствовали, что стоят на пороге чего-то нового.

Слова — это хорошо, но вера рождается из действия. Я видел, что Гришка всё ещё сомневается, и понимал его. Его мир строился на понятных вещах: сила, угроза, прямой удар. Я собирался показать ему нечто из области невозможного.

— Вы думаете, что для войны обязательно нужны кулаки или оружие? — спросил я, нарочито медленно обводя взглядом их лица. — Вы ошибаетесь. Нужны грамотные идеи. И правильные инструменты.

Я опустился на корточки и подобрал с земли несколько мелких камней и старых, ржавых гвоздей. Они лежали в моей ладони, обычный ничем не примечательный хлам.

— Они ищут обычного мальчишку. А мы дадим им призрака, — мои пальцы сомкнулись вокруг холодного металла и шершавого камня. — Мы не будем нападать на них. Мы будем нападать на их реальность.

Я встал и медленно прошёлся по сараю, и мои шаги отдавались глухим эхом в тишине.

— Представьте себе: человек возвращается в свою комнату, а дверь самопроизвольно захлопывается у него за спиной. Он пьёт чай, а кружка вдруг соскальзывает со стола. Он кладёт обрез под кровать, а утром обнаруживает его разобранным до винтика. Он слышит шёпот из пустого угла. Видит движение в зеркале, но за спиной — никого.

Я видел, как у Митьки побелели костяшки на сжатых кулаках. Женька невольно оглянулся в тёмный угол сарая. Даже Гришка перестал жевать травинку, которую вертел в зубах.

— Точечное воздействие на окружающую среду, — продолжил я, возвращаясь в круг света от единственной керосиновой лампы. — Невидимые уколы. Они не оставят синяков, но разъедят нервы, как выгрызает металл ржавчина.

Я раскрыл ладонь. На ней лежал один из гвоздей. Я сосредоточился, представив, как моя воля — не грубая сила, а тончайшая игла мысли — проникает в металл. Я не приказывал ему. Я предлагал ему движение.