Я чувствовал, как их коллективный разум обрабатывает задачу, раскладывая её на простые алгоритмы: движение, звук, контакт. Они были готовы.

Я мысленно дал команду на начало. И сам, не производя ни звука, вышел из комнаты и замер в тени на лестнице, ведущей в его покои.

Тишину разорвал оглушительный грохот. Словно десяток железных тарелок упали на пол в его комнате. Послышался его сдавленный вопль. Затем тихий, но отчётливый скрежет металла по дереву. Я знал, что это солдатики водили своими крохотными оловянными мечами по половицам у его кровати, создавая леденящий душу звук.

— Кто здесь?! — его голос сорвался на фальцет. — Я тебя предупреждаю!

Ответом ему была абсолютная тишина. Та тишина, что пугает куда сильнее любого шума.

И тут раздался новый звук. Тонкий, ледяной, словно лезвие проводят по стеклу. Это один из солдатиков, забравшись на его туалетный столик, водил изнутри мечом по зеркалу. Я представлял, как Эдик видит в этом зеркале свое перекошенное лицо и более ничего.

— А-а-а! — его крик был полон чистого, животного ужаса.

Затем раздался удар, словно мой родственник резко уселся пятой точкой на пол. Это один из солдатиков, используя пружину от старой кровати, которую они нашли в углу, выстрелил в него мелкой гайкой. Она попала ему точно в лоб. Не больно, но шокирующе и неожиданно.

— Хватит! — завопил он, и я услышал, как он метнулся к двери, дёрнув ручку. Дверь не поддавалась. Солдатики заблокировали замок изнутри, как и ранее в моей комнате.

Судя по всему, он увидел меня через щель в двери.

— Это ты! — просипел он, остервенело стуча кулаками в дверь. — Колдун! Отпусти!

Я не ответил. Я просто медленно поднял руку и показал на него вытянутым указательным пальцем. Жест был беззвучным, но он нёс в себе весь вес моего презрения. Я развернулся и ушёл вниз, к кухне.

Сзади, между тем, доносились его приглушенные рыдания и бессвязные бормотания. Он больше не был хозяином этого дома, он был его узником.

Наконец, дверь в его комнату наконец с грохотом распахнулась. Он вылетел в коридор, бледный, трясущийся, и помчался вниз, крича что-то про духов и колдовство.

Я в это время уже спокойно наливал себе чай на кухне. Фёкла с ужасом смотрела на то меня, то на пробегавшего мимо двери обезумевшего Эдика.

— Ничего страшного, Фёкла Петровна, не обращайте внимания, — сказал я тихо, отпивая из кружки. — Нервы у Эдуарда Вячеславовича, видимо, расшатались. Ему бы отдохнуть.

Я поставил на стол пустую кружку и поднялся к себе. Прикрыв за собой дверь, я заметил, что солдатики уже вернулись на свои места, безупречные и безмолвные. Их миссия была выполнена. Не столько силой и угрозами, сколько несложной магией психологического давления.

Эдик больше не был проблемой. По крайней мере я на это надеялся.

Я уже гасил лампу, когда услышал этот звук. Не стук в дверь, а слабый скрежет по оконной раме снаружи, словно царапалась некрупная птица. Но птицы так не царапаются. Сердце пропустило удар, и я мгновенно оказался у окна, отодвинув обветшалую штору.

В лунном свете, цепляясь за старую оконную раму, в окне висело бледное, перекошенное от ужаса лицо Митьки. Его глаза были огромными, в них читался животный страх. Он был один.

Я резко открыл створку, впуская внутрь порцию ночного холодного воздуха.

— Мить? Что случилось?

Он осторожно вполз внутрь, чуть не упав на пол, и схватил меня за рукав. Его пальцы дрожали.

— Алексей… Беда! — он выдохнул, захлебываясь. — Гришка… Гришка сказал… бежать тебе надо, чем раньше, тем лучше!

Я склонился к нему, заглядывая в глаза.

— Да успокойся ты, дыши! Кто? Что случилось?

— Люди Меньшикова… — он проглотил комок, пытаясь говорить понятнее, но видимо долго бежал и сильно запыхался. — С обрезом… Женёк… наш Женёк их увидел… Они в «Кабаке у Стёпы» сидели, а он там посудомойкой… Он подслушал… Они говорили… что ты… что ты должен «исчезнуть». Гришка сказал, они не шутят. У них стволы, да и пьяные они, злые… Гришка говорит, уходи. Прямо сейчас. У нас есть одна халупа на краю города, можно там переночевать…

Информация обрушилась на меня лавиной. Люди Меньшикова. Обрез. Это была уже не угроза, а приговор. И его уже собирались привести в исполнение.

Я посмотрел на Митьку. Этот паренёк, весь трясясь от страха, рисковал всем. Полез на чердак по стене, чтобы предупредить меня. Не за деньги. Не за обещания. А потому, что Гришка велел. Потому, что я стал для них «своим».

Внутри меня всё закипело. Эти отморозки перешли все границы. Они не просто хотели избить, теперь они хотели убить. Они решили, что могут стереть меня, как грязь с сапога.