— Выпусти меня! — закричал Эдик, и в его крике слышались уже истерические нотки. — Сию же минуту!

— Условие одно, Эдуард, — нарочито невозмутимо сказал я, всё так же не двигаясь. — Ты уходишь. И забываешь дорогу в мою комнату. Навсегда. В противном случае… — я сделал паузу, давая ему прочувствовать всю неестественность происходящего, — … неприятности будут уже не с дверью и не с моими вещами. Они будут с тобой лично, где бы ты ни был.

Троюродный братец смотрел на меня дикими глазами. Он не понимал, что происходит. Он видел только, что я стою посреди комнаты, а вокруг него сам по себе творится ад.

— Ладно! Ладно! Выпусти!

Я мысленно дал команду. Засов щёлкнул и освободил дверь. Эдик, не помня себя, выскочил в коридор и помчался прочь, не оглядываясь.

Я подошёл к двери и закрыл её уже вручную. Тишина снова воцарилась в комнате.

Я посмотрел на своих солдатиков. Они уже снова стояли в безупречном строю. Ничто не выдавало их недавней активности. Но я знал. Я чувствовал. Они эволюционировали. И наша связь стала ещё крепче.

Я взял со стола краюху хлеба, принесённую Таней, и отломил кусок. Хлеб был остывшим, но всё равно невероятно вкусным.

Игра началась. И я только что сделал свой очередной ход. Не силой кулаков, а силой разума и воли. И это лишь начало.

Пробуждение произошло не резким толчком, а плавно, словно всплытие со дна тёмного озера. Последние отголоски сна: спутанные образы падающих чернильниц, искажённое яростью лицо Эдика и холодящая душу тень Меньшикова — развеялись, уступив место утренней ясности.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Но не к звукам дома, они-то были привычны и довольно предсказуемы: храп Кузьмы, отдающийся эхом по коридору, скрип половиц под ногами Раисы внизу. Нет, нет, я прислушивался к самому себе.

Моё тело было иным. Вчерашняя боль в ключице и мышцах отступила, превратившись в лёгкую тугую ломоту, как после долгой тренировки. Я сконцентрировался, послав тот самый диагностический импульс внутрь, к месту ушиба. Ощущения хоть и оставались смазанными, но я явственно почувствовал: трещина в ключице практически затянулась. Пусть и не до конца, но процесс шёл с неестественной, ошеломительной скоростью. Я был будто катализатором для самого себя, и это открытие бодрило сильнее крепкого кофе.

Я поднялся с кровати и подошёл к умывальнику, плеснул прохладной воды себе на лицо. Вода стекала по коже, смывая остатки сна, и я ловил свое отражение в старом дешёвом потрескавшемся зеркале. В глазах горел уже не огонь ярости, а холодный свет воли. Страх никуда не делся, ведь он был рациональным спутником любого разумного существа. Но он не правил мной, лишь немного подстёгивал.

На столе лежала книга «О свойствах материй и внушении воли». Я провёл пальцем по шершавому корешку. Теперь она становилась для меня картой событий и продвижения, и я уже начинал прокладывать с её помощью свои маршруты.

Я быстро оделся, каждое моё движение было тщательно выверено. Мозг, освобождённый от груза боли и неопределённости, работал с скоростью пулемёта, выстраивая план дальнейших действий.

Первый приоритет: переход в механический цех. Для меня это было не просто смена работы, но и доступ к технологиям, к инструментам, к знаниям. Как легальный плацдарм для моих экспериментов, где Борис Петрович выполнял роль ключа. Сегодня я должен пройти через Мальцева любой ценой.

Второй приоритет: моя собственная инфраструктура. Для этого мне нужна встреча с Гришкой. Глина — это плоть будущих големов, а лаборатория станет их колыбелью. Без этого все теории и знания ничего не стоят, их просто негде и не на чем будет отрабатывать.

Третий приоритет: безопасность. Надеюсь, Меньшиков усвоил урок. В противном случае я добавлю к своему перечню проблем ещё одну. И кто знает, куда приведут меня эти уличные разборки. Но с этим вопросом пока подождём, время покажет.

Я вышел из комнаты, щелкнув замком. Даже без обратной ментальной связи со своими оловянными воинами я был уверен, что в этот самый момент их коллективное сознание сомкнулось, охраняя моё убежище.

Контора Лаврентия Матвеевича Мальцева пахла дешёвым табаком, кофе и местечковыми барскими замашками. Я вошёл, закрыв за собой дверь, и занял позицию перед его столом, как солдат на плацу. Он не поднял глаз, делая вид, что с головой погружён в какие-то ведомости. Я не сомневался, что это был спектакль, рассчитанный на унижение. Только на меня это не действует.

Минуту-другую тишину в комнате нарушал лишь скрип его пера и тяжёлое, слегка хриплое дыхание. Ну ничего, я подожду, понависаю над душой. И вскоре моё «нависание» принесло свои плоды.

— Ну-с, Данилов, — наконец изрёк он, откладывая перо и смотря на меня поверх очков. Его взгляд был нарочито уставшим, словно он со вчерашнего дня здесь сидит. — Слышал, ты тут у Бориса Петровича на примете оказался. В механический цех ему, видишь ли, приглянулся.

— Да, Лаврентий Матвеевич. Начальник цеха Борис Петрович предложил перевестись. Считаю, что смогу принести больше пользы там.