— Пользы? — он фыркнул, и в этом коротком звуке прозвучала целая симфония презрения. — А кто, по-твоему, пользу-то здесь определяет? Ты? Борис Петрович? Польза — это когда уголь вовремя в топки закидывают, а не когда мальчишки с чертежами балуются! У меня и так народу в угольном дворе не хватает! Кадры, понимаешь ли, с неба не сыпятся!

Его голос становился громче, уже переходя на визг. Он встал, опёршись руками о стол, и наклонился ко мне, пытаясь подавить массой и положением. Но и я не из пластилина слеплен, что раздражало его ещё больше, чем если бы я раболепствовал. Вот только такой вариант не для меня.

— Ты думаешь, раз ты из барчуков, тебе всё позволено? Захотел — в уголь полез, захотел — в механику? Нет, голубчик! Порядок есть порядок! Твоё место — там, где я скажу! И пока я тут приказчик, ты будешь вкалывать на общих основаниях! Понял меня?

Я не отступил ни на шаг. Его дыхание, пахнущее луком и перегаром, било мне прямо в лицо. Внутри всё закипало, но я старательно гасил этот порыв внутри себя. Яркие эмоции сейчас были бы ему на руку. Главное оружие — невозмутимость.

— Лаврентий Матвеевич, — мой голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что он невольно вздрогнул. — Я не прошу у вас разрешения. Я информирую вас о решении начальника цеха Бориса Петровича. И, насколько мне известно, уставом фабрики не запрещено переводить рабочих между цехами по согласованию с их руководством.

— Устав?! — он взревел, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница, отчего он сам вздрогнул, а я и не шелохнулся. — Я тебе покажу устав! Я тебя в шею отсюда выгоню! Ты мне тут умничать ещё будешь, щенок?!

В этот момент дверь в контору открылась без стука. В проёме стоял Борис Петрович. Он был спокоен, но его глаза, холодные и острые, как скальпель, скользнули по Мальцеву, а затем по мне.

— Шумишь, Лаврентий Матвеевич? — произнес он ровным, глуховатым голосом. — На всю контору слышно.

Мальцев, побагровев, резко развернулся к нему.

— Борис Петрович! Я как раз вашего протеже воспитываю! Объясняю, что на фабрике дисциплина превыше всего!

— Дисциплина, да, — кивнул Борис Петрович, делая шаг внутрь. — А ещё эффективность и здравый смысл. Парень соображает, рукастый, глазастый. В угольном дворе он свои мозги простудит. А у меня на сложном станке вчера Федот Игнатьевич чуть руку себе не оторвал, вот какая незадача. Так что я своего решения не меняю.

— А я не согласен! — упёрся Мальцев, складывая руки на груди.

— Да справились уже и без вашего согласия, Лаврентий Матвеевич, — ядовито подчеркнул Борис Петрович, — я уже подписал документы у директора, был у него давеча. Иван Кузьмич санкционировал перевод, так что Данилов с сегодняшнего дня теперь мой непосредственный сотрудник.

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Мальцев стоял, и по его лицу было видно, как в нём борется ярость, страх перед высшим начальством и бессилие. Он проиграл, и он это понял, но просто сдаться и уступить — не входило в его принципы.

— Так… так вы за моей спиной… — он с трудом выдавливал из себя слова, его губы побелели от напряжения и гнева.

— Не за спиной, а строго по инструкции, — совершенно спокойно поправил его Борис Петрович, а затем повернулся ко мне. — Данилов, свободен. Иди переодевайся и через пять минут жду в цеху. Познакомишься с коллективом, а потом и с оборудованием.

— Есть, — коротко ответил я, чувствуя, как камень падает с души.

Я вышел из конторы, оставив этих двух человек в напряжённом молчании. За спиной я услышал сдавленный, полный ненависти шепот Мальцева:

— Это тебе даром не пройдет, Борис Петрович… Щенок этот… Я ему…

Дверь захлопнулась, обрезав тираду раздражённого приказчика. Я сделал глубокий вдох. Воздух, пахнущий углём и мазутом, никогда еще не казался мне таким свежим. Первая битва была выиграна. Но война с мелким и мстительным чинушей скорее всего только начиналась.

Переодевшись в только что выданную мне совершенно иную новёхонькую форму мастеровых и переступив порог механического цеха, я почувствовал, будто попал в другой мир. Резкий контраст с угольным адом был ошеломляющим. Воздух, вместо удушающей угольной пыли, был насыщен плотным, тяжёлым ароматом машинного масла, горячего металла и едва уловимой электростатической свежести. Грохот был иным — не хаотичным рокотом, а строгой симфонией: ритмичный стук молотов, ровный гул трансмиссий, пронзительный визг резца, снимающего стружку с вращающейся болванки, и шипение пара где-то в глубине.

Борис Петрович, не замедляя шага, вёл меня между рядами станков. Его фигура, казалось, была неотъемлемой частью этого царства точности и стали.

— Народ, внимание! — его голос, привыкший перекрывать шум, прозвучал на весь цех. Работа на ближайших станках замедлилась, на нас обернулись несколько человек. — Это Алексей Данилов. Перевёлся к нам из угольного двора. Парень сообразительный, руки на месте. Присматривайте да помогайте по мере сил.

Взгляды, скользнувшие по мне, были разными: от открытого любопытства до скептической оценки. Борис Петрович махнул рукой, подзывая двух человек.