Я никогда не прощу себя. Ни сейчас, ни когда-либо.

Зато теперь я полностью готов к своей смерти, к своей судьбе, к концу того, во что превратился я в тот миг, когда ты навсегда ушла из моей жизни.

Я приветствую смерть, потому что тогда боль наконец закончится.

Я скучаю по тебе больше, чем могут выразить слова.

Я страдаю сильнее, чем тысяча мечей.

Я люблю тебя, дорогая Бабочка.

Моя Бабочка.

Я люблю тебя,

я люблю тебя,

я люблю тебя.

Твой навсегда,

Астор

Двадцать четыре

Сабина

Между загадочной фотографией мёртвой жены Астора в моей спальне, разорённой детской и тем, как я видела, как Астор рыдает от горя под дождём, меня резко вернуло к реальности.

Это не сказка. Это не начало величайшей любовной истории всех времён. Это дом боли и смерти.

Найти способ выбраться — немедленно — теперь стало моей единственной целью. Мне плевать, насколько Астор привлекателен и насколько электрическим был наш поцелуй — здесь происходит что-то жуткое, и я не хочу в этом участвовать.

Я торопливо возвращаюсь в свою спальню, вываливаю осколки стекла и остатки фотографии его дочери в мусорку, маскирую их салфетками. Потом собираю те немногие вещи, которые у меня есть, и запихиваю их в холщовую сумку. У меня нет ни сумочки, ни денег, ни телефона, но сейчас об этом думать некогда. Нужно уходить. Инстинкты кричат об этом во весь голос.

Я бегу по коридору в противоположную сторону от той, где Астор сейчас переживает эмоциональный срыв под ливнем. Прохожу мимо кухни, библиотеки, медиа-комнаты и ещё одной закрытой двери. За ней женщина плачет.

Я останавливаюсь. Возвращаюсь назад.

Дверь приоткрыта — совсем чуть-чуть.

Хмурясь, я заглядываю внутрь.

Пришна ходит взад-вперёд рядом с кроватью, всхлипывая, бормоча что-то злобное в пустоту. Руки сжаты в кулаки, плечи сгорблены, шаги тяжёлые. Тело сотрясается, слова сливаются в бессвязный поток.

Почувствовав меня, она замирает и поднимает взгляд. Вместо того чтобы наброситься, как я ожидала, она смотрит с такой жгучей ненавистью, что кровь стынет в жилах.

Её слова из утреннего разговора всплывают в памяти: «Не волнуйся, ты здесь недолго».

— Простите, — шепчу я, отступая и быстро закрывая дверь.

Уходи, Сабина.

Я чувствую его раньше, чем вижу.

Астор стоит в конце коридора — пугающий, промокший насквозь силуэт. Хотя лицо скрыто в тени, сжатые кулаки ясно говорят: он в ярости.

Я застываю на месте, пока он широкими шагами идёт по коридору.

Желудок падает, когда его лицо попадает в свет. Щёки пылают, глаза опухшие и налитые кровью — и совершенно безумные. Дождь стекает по виску. Он замечает сумку у меня на плече.

Чёрт.

— Я хочу свою сумочку. Я хочу уйти отсюда. Сейчас же.

— Правда?

— Да.

Он хватает меня за бицепс и тащит по коридору. Спотыкаясь, я вытаскиваю сырный нож из кармана и прячу его в кулак.

Он втаскивает меня в библиотеку и захлопывает дверь. Звук эхом разносится по тихому дому.

— Сядь.

Он бросает меня в одно из кожаных кресел в центре комнаты.

Я смотрю, как он пересекает помещение, хватает графин со скотчем и выпивает половину одним глотком.

Он закрывает глаза, делает глубокий вдох, потом поворачивается ко мне.

— Ты пыталась сбежать.

— Нет, — лгу я.

Он подходит к креслу, останавливается у самого края.

— Отдай. — Протягивает ладонь.

— Что отдать?

— Нож в твоей руке.

— Нет.

Напряжённая тишина повисает между нами, электричество трещит в воздухе.

Астор опускается на колени, хватает меня за колени и раздвигает их, вторгаясь в моё личное пространство. Его глаза уже не такие холодные и бесчувственные, как раньше. Сейчас они мёртвые. Пустые. От этого жутко.

Он поднимает подбородок, обнажая пульсирующую вену на шее.

— Тогда давай, убивай меня.

Я едва слышу его сквозь шум крови в ушах.

— Делай, — говорит он сквозь зубы. — Заканчивай.

Когда я не двигаюсь, он хватает мою руку и прижимает нож к своему горлу.