Два стола были поставлены друг напротив друга. С одной стороны — премьер-министр Дэвид Картер и Роб МакКензи. Их лица были масками официальной серьезности, но у Картера в уголках глаз пряталась застывшая тревога, а пальцы МакКензи чуть заметно постукивали по папке с текстом договора. Всего лишь чернила на бумаге. Всего лишь слова. Почему же тогда от них пахнет океанской бездной?

С другой стороны стола — «главный представитель», Кайл Рено, и его безупречная делегация. Они сидели с невозмутимостью древних идолов, их позы были расслаблены, но готовы к действию. Они не выглядели триумфаторами. Они выглядели как сторона, закрывающая выгодную и ожидаемую сделку.

— Дамы и господа, — голос премьер-министра прозвучал хрипло, и он прочистил горло. — Сегодня мы совершаем исторический шаг, основанный на взаимном уважении и прагматизме. Мы подписываем «Договор о симбиотическом партнерстве и взаимной автономии» между Австралией и Абиссальным Союзом.

Он открыл толстый, в кожаном переплете, том. Бумага была высшего качества, герб Австралии оттиснен золотой фольгой. Все выглядело так, как должно выглядеть при рождении исторического документа. Но каждый в зале чувствовал подвох.

— Статья первая, — продолжал Картер, — Австралия признает Абиссальный Союз суверенным образованием в пределах обозначенных акваторий, с правом на самоуправление, собственную юрисдикцию и законодательство…

Они дарят им кусок планеты. И делают вид, что это просто изменение административных границ.

— Статья четвертая, — подхватил Кайл Рено, его голос был чист и лишен эмоций, как голос синтезатора, — обязывает Союз к безвозмездной передаче ряда технологий в области бионики, материаловедения и энергетики, а также к инвестированию в экономику Австралии через специально созданный фонд…

Они платят за легитимность. Платят нашими же мечтами, которые мы сами не смогли реализовать.

МакКензи наблюдал, как перо в руке премьер-министра выводит на бумаге размашистую подпись. Звук скрипения пера показался ему оглушительно громким. Затем Кайл Рено взял свою ручку. Его движения были выверенными, почти механическими. Он не подписывал, он ставил печать. Живой робот, заверяющий договоренность между двумя мирами.

Вспышки камер достигли пика, когда они обменялись документами. Рукопожатие. Короткое, сухое, для протокола.

И в этот миг осознание накрыло МакКензи с новой силой. Он окинул взглядом зал: официальные лица, флаги, церемониальные мундиры. Все было по правилам. Все было легитимно.

Они подписывали не капитуляцию. Не акт о безоговорочной сдаче суверенитета. Они подписывали коммерческий контракт. С приложениями, статьями, обязательствами и штрафными санкциями. Документ, который завтра будут изучать юристы, а послезавтра — экономисты. И в этом была его гениальность и его ложь.

Гениальность — потому что мир понимал язык контрактов. Война — это иррационально и страшно. А контракт — это понятно. Его можно оспорить, расторгнуть, пересмотреть. Он создавал иллюзию контроля.

Ложь — потому что за сухими формулировками о «взаимной автономии» и «технологическом обмене» стояла одна простая истина: одна из сторон договора была принципиально иной. Она не дышала воздухом. Ее лидер был существом из мифов. Ее территория была неподвластна ни одному флоту на Земле. Этот «контракт» был не соглашением равных сторон, а вежливой формой принятия нового миропорядка.

Церемония закончилась. Подписанты встали. Никаких речей, никаких торжественных заявлений. Протокол был соблюден.

МакКензи смотрел, как делегация «Глубинных» так же спокойно и бесшумно покидает зал, как и появилась. Они не оглядывались. Их дело было сделано.

Мы только что узаконили рождение нового бога и подарили ему его царство, оформив всё как совместное предприятие. Мы продали им право на существование, а они заплатили нам технологиями. И все участники остались довольны сделкой.

Он глубоко вздохнул, впервые за день чувствуя леденящую усталость. Игра в суверенитет была выиграна. Но он всё чаще задавался вопросом — а кто на самом деле был в ней игроком, а кто — просто фигурой на доске?

Пресс-центр парламента напоминал клетку с дикими зверями, в которую бросили свежее мясо. Воздух был раскалён от вспышек камер и сдержанного напряжения сотен журналистов, собравшихся со всего мира. Кайл Рено и его коллега, женщина, представившаяся как доктор Элина Восс, заняли места за длинным столом, застеленным синим сукном. Их безупречные костюмы и спокойные лица казались инородным телом в этой кипящей атмосфере.

Первый же вопрос, выкрикнутый репортёром CNN, повис в воздухе, как выстрел: