Перед его внутренним взором возникали не графики, а вспышки. Краткие, яркие пакеты данных, передаваемые от «Аквафона» к «Аквафону». Не запросы. Демонстрации.

Он не читал слова «как сделать узор». Он ловил сам образ узора — чувственный отпечаток восторга от собственной, только что изменённой кожи, посланный в сеть, как крик: «Смотрите!»

Раньше лента общего канала напоминала сводки с фронта или протоколы научного эксперимента: «Научился держать дыхание на два часа… Выдерживаю давление на двухстах метрах… Вижу теплое течение в темноте…» Сухо, буднично, необходимо для жизни.

Теперь сквозь сеть проходила волна иного. Образы, выхваченные из потока, были похожи на сны наяву: вспышка изумрудного света на скуле… ощущение прохлады перламутра на кончиках пальцев… внутреннее видение своего отражения с глазами, глубокими, как ночное море… смутный, но властный зов кожи, желающей стать не гладкой, а ребристой, как раковина наутилуса…

Архонт позволил этому сияющему потоку ощущений пройти сквозь себя. Он открыл канал не к данным, а к самим состояниям — к тем эмоциональным откликам, что метили каждый такой образ в сети. И там, под слоем радости и гордости, он уловил общее: не вопрос «как», а утверждение «я почувствовал». Не изучение, а озарение.

Вести о первых экспериментах на Большом Барьерном рифе, вспыхнувшие почти год назад, стали искрой в пороховой погреб коллективного сознания. То, что начиналось как робкая забава, за месяцы выросло в целое движение. Возникли школы, мастерские, целые форумы на DeepNet, посвящённые «тонкой настройке». Появились первые звёзды — «био-дизайнеры», визионеры, предлагавшие не просто изменения, а целые философии формы. Индивидуальное творчество созрело для демонстрации. Ему потребовался подиум. И подиум был создан.

Атлантис.

Не мифический город, а новая, искусственная столица, возведённая в рекордные сроки на подводном плато Кэмпбелла, к югу от Новой Зеландии. Это была не имитация городов «сухих». Здесь не было улиц. Были потоки — мощные, архитектурно спланированные течения, служившие транспортными артериями и разделявшие пространство. Структуры города напоминали гигантские, полые внутри раковины наутилуса, кристаллические формации или стаи застывших в танце скатов, выросшие из биоармированного коралла и светящегося полимера. В самом сердце этого чуда инженерной мысли и биологии раскинулся Амфитеатр — колоссальная геодезическая сфера из прозрачного, упругого материала, внутри которой вода была идеально чиста и неподвижна, создавая условия безупречной видимости.

Именно здесь, впервые в истории, должен был состояться Показ. Информация держалась в узких кругах, но слухи просочились. Атлантис гудел. Тысячи «Глубинных» — от молодёжи с окраинных рифов до серьёзных технократов из административных спиралей — заполнили сферу, зависая на разных уровнях в толще воды, создавая живой, трёхмерный амфитеатр.

Среди них была и Марн. Год спустя её прагматичная тревога не исчезла, но покрылась налётом привычки и любопытства. Она заняла место у одной из внутренних опор сферы. Рядом волновался Эли. С того дня на рифе он прошёл путь от энтузиаста до признанного мастера по работе с пигментацией. Его тело стало живым холстом: вдоль рёбер и позвоночника теперь струились сложные, переливчатые узоры, напоминающие перламутр, которые меняли оттенок в зависимости от угла падения света от внешних прожекторов.

— Волнуешься? — спросила Марн, не отрывая взгляда от тёмной, пока пустой центральной платформы.

— До смерти, — честно признался Эли, потирая ладони, где между пальцами уже были не просто перепонки, а ажурные, похожие на крылья морского ангела, структуры. — Сегодня всё изменится. Увидишь.

Гул стих, словно кто-то выключил звук. Свет в сфере притушился. В полной темноте, нарушаемой лишь мягким собственным свечением тысяч зрителей, на платформе вспыхнула одинокая, холодная точка. Раздался голос — низкий, бархатный, усиленный акустикой сферы. Голос ведущего, одного из первых «дизайнеров».

— Долгое время наше тело было вопросом выживания. Инструментом. Функцией. Сегодня мы объявляем функцию выполненной.

Пауза.

— Сегодня мы представляем искусство. Искусство быть собой. Начнём.

Из темноты в луч света выплыла первая модель. Это была девушка. Её кожа не светилась — она мерцала. Мелкая, динамичная рябь бирюзового и серебристого пробегала по её телу, точно чешуя косяка рыб при внезапном манёвре. Узор не был статичным, он жил своей жизнью, реагируя, казалось, на её пульс. За ней появился юноша, чья кожа имела матово-белый, непрозрачный оттенок с мягким внутренним сиянием — идеальная имитация жемчуга. Его радужные оболочки глаз были не просто другого цвета — они были узорчатыми, как крылья бабочки, и медленно вращались, создавая гипнотический эффект.

Аттенборо был бы в восторге и в ужасе одновременно, — мелькнула мысль у Марн. Они обогнали природу на миллион лет эволюции. Просто потому что захотели.

Показ набирал обороты. Плыли «модели» с плавниковыми гребнями вдоль спины, светящимися, как неоновые вывески. Появилась женщина, чья кожа имела грубую, алмазную текстуру акульей чешуи, каждый «зубец» которой был микроскопической призмой, преломлявшей свет в радужные зайчики. Затем вышел мужчина, чьи конечности… изменились. Руки ниже локтей делились на три гибких, мускулистых щупальца, каждое из которых двигалось с независимой, змеиной грацией. Он взял со дна платформы три сложных предмета — сферу, куб, пирамиду — и, не глядя, жонглировал ими под водой с невозможной для человеческих рук ловкостью и скоростью. В толпе пронёсся шёпот, смесь восторга и отторжения.