— Получилось! — воскликнула Джин, отскакивая назад.

На предплечье Лиры, там, где была хаотичная вспышка, теперь светился чёткий, изящный узор. Он напоминал ветвь коралла, тонкую и ажурную. Свет был не монотонным, а пульсировал мягкой волной от запястья к локтю и обратно, как дыхание.

— Океан ты мой… — выдохнул кто-то из наблюдающих. — Это же… красиво.

Лира подняла руку, заворожённо глядя на своё творение. В темноте пещеры светящийся узор отбрасывал призрачные блики на стены. Это была не утилитарная функция. Это не помогало дышать, быстрее плавать или лучше видеть. Это было… бесполезно. И оттого — бесценно.

— Давай мне! — оживился юноша по имени Эли. Его собственная «модификация» была классической — широкие перепонки между пальцами и жабры. Он подбежал к Лире. — Я хочу не просто свет. Я хочу… цвет. Как у рыбы-попугая.

— Цвет — это сложнее, — предупредила Кай, но в её глазах уже горел азарт исследователя. — Свет — это просто перестройка люминофорных клеток. Цвет… это нужно менять отражение света, пигментацию. Это глубже.

— Я готов, — упрямо сказал Эли. — Я всё лето тренировался на регенерации. Чувствую каждую клетку на кончике пальца.

Они говорят о клетках, как художники Возрождения — о полутонах и лаках, — думала Марн, и стыд понемногу уступал место изумлению. Их язык был уже другим. Не «у меня есть жабры», а «я чувствую каждую клетку».

Эксперимент с цветом пошёл сложнее. Эли сидел, уставившись на тыльную сторону своей ладони, его лицо искажалось от напряжения. Сначала кожа просто покраснела, как от ожога. Потом проступили синие прожилки. Наконец, дрожа, нестабильно, проявился участок кожи с переливчатым бирюзово-изумрудным оттенком, неуловимо напоминающим чешую тропической рыбы. Узор был смазанным, но цвет — настоящим.

— Ух ты… — прошептал он, обалдев от собственного успеха. — Я… я сделал это.

В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь пузырьками воздуха от их жабр. Все смотрели на это пятно неестественного, прекрасного цвета. Это был прорыв. Не в физиологии, а в сознании.

— А если… глаза? — тихо, почти боясь сглазить, сказала другая девушка, Мико. У неё были большие, тёмные, чисто человеческие глаза. — Не просто лучше видеть в темноте. А… чтобы они светились. Или цвет поменяли.

— Радужка — это мышца, — моментально отозвался Эли, уже чувствуя себя экспертом. — Теоретически… можно. Но это опасно. Можно ослепнуть.

— А я попробую, — заявила Мико. В её голосе звучал вызов самой себе, миру, прошлому. — Я не хочу быть «нормальной». Я хочу быть… другой. Своей.

Марн не выдержала и подошла ближе.

— Вы понимаете, что делаете? — спросила она, и её голос прозвучал грубее, чем она хотела. — Это не игрушки. Это ваше тело. Единственное, что у вас есть.

Молодые обернулись на неё. В их взглядах не было ни страха, ни непочтения. Было спокойное, чуть снисходительное недоумение.

— Мы это и понимаем, Марн, — мягко сказала Лира, поглаживая своё светящееся предплечье. — Именно потому и меняем. Раньше наше тело было тем, что нам дали. Данностью. Проклятием или спасением. А теперь…

Она улыбнулась, и в её улыбке была вся бездна новой, зарождающейся философии.

— Теперь оно стало нашим первым произведением искусства. Данность — это скучно. А мы хотим творить.

Марн отступила, не находя слов. Она смотрела на эти молодые лица, озарённые внутренним и внешним светом, на пятно цвета на руке Эли, на решимость в глазах Мико. Они перестали приспосабливаться к океану. Они начали разговаривать с ним. И их языком была красота. Бесполезная, рискованная, ослепительная красота.

Мы боролись за право быть собой. А они это право уже взяли и пошли с ним туда, куда нам и в голову не приходило. Выживание закончилось. Начался поиск. Поиск самовыражения.

И где-то в глубине, холодной и далёкой, Архонт, чьё собственное тело было монументом целесообразности и власти, уловил первые, робкие импульсы этого поиска. И не осудил. Он просто… отметил. Как учёный отмечает появление нового, не предсказанного теорией, свойства материи. В этой детской игре со светом и цветом зрела сила, которой не было в его расчётах. Сила чистой, ничем не ограниченной воли к прекрасному.

Они не лепят себя по чертежам, — наблюдал Архонта, — Они не инженеры. Они — медиумы. Они прислушиваются к эху океана внутри собственных клеток и дают ему форму. Через желание. Через тоску. Через чистую, ничем не замутнённую волю «быть как…» или «быть иным». Дар — это не инструмент. Это диалог. Диалог тела с той бездной, что теперь живёт в нём самом.

Не было генетических шаблонов, скачанных из сети. Не было инструкций. Был только внутренний зов и ответ плоти.

Семьдесят процентов публичного трафика в DeepNet — не текст, не голос. Это образы. Чувства. Всплески чистой, немой эстетики.